я вымок тогда, словно глупый петух,
в темноте у камней Нагарии».
Мы ж расскажем тебе, что победа — у нас,
дело сделано, мачта им в глотку!
Дело сделано теми, кто, с морем борясь,
принимали груженую лодку.
Усмехнешься: «Конечно, таких не возьмешь
ни огнем, ни водой, ни эсминцем!»
И такую соленую шутку ввернешь,
что портовый кабак задымится.
Будет так, а пока — поднимай, капитан!
За ветра, за опасные галсы!
За твой маленький флот, за прибрежный туман!
И за тех, кто еще не добрался!
III.
Песни Войны за независимость
Серебряное блюдо
Еще одно знаковое стихотворение Натана Альтермана, вошедшее в первую тройку его самых знаменитых газетных текстов (наряду со стихотворениями «Из всех народов» и «Ответ итальянскому капитану»). Оно было опубликовано через три недели после принятия решения ООН о разделе Эрец-Исраэль, а непосредственным поводом к его написанию послужили слова Хаима Вейцмана (председателя Всемирной сионистской организации). Выступая в Атлантик-сити на конгрессе, организованном для сбора средств на борьбу за независимость Эрец-Исраэль, Вейцман, в частности, сказал: «Государство не преподносят народу на серебряном блюде». Эти слова попались на глаза Альтерману в репортаже, напечатанном в газете «Ѓа-Арец» от 15 декабря 1947 года. Дальнейшее, как говорится, история.
Говоря о государстве, Хаим Вейцман, конечно же, заглядывал в будущее. До провозглашения независимости Израиля (14 мая 1948 года) оставалось еще целых пять месяцев. Пять месяцев — и непрерывные нападения арабских банд, интервенция армий сопредельных государств, многочисленные дипломатические, военные, политические препоны. Но поэт Альтерман, в отличие от политика Вейцмана, уже в середине декабря 1947 года говорил о создании Государства Израиль как о свершившемся факте.
Сегодня часто приходится слышать: «Без Давида Бен-Гуриона (Ицхака Саде, Игаля Алона, Моше Шарета, Голды Меир, Моше Даяна и проч.) не было бы Израиля». Другими словами, «серебряное блюдо», на котором история преподнесла народу Страну — это начальники высшего ранга. Но у Натана Альтермана было иное мнение на этот счет. Вожди вождями, но, при всем уважении к их конторским подвигам, Страну отвоевали, защитили и построили рядовые парни и девушки «из соседних дворов» — парни и девушки, оставшиеся по большей части безымянными[16].
Стихотворение «Серебряное блюдо» (מגש הכסף) было опубликовано 19.12.1947 в газете «Давар».
И затихнет земля, потускнеет светило,
и в туманном мерцании близких небес
те, чьи жизни и судьбы несчастье сплотило,
в ожидании чуда поднимутся с мест.
Встанут люди, и месяц засветится тонкий,
месяц радости горькой, остер и суров,
и навстречу им выйдут парнишка с девчонкой,
неприметные дети соседних дворов.
Их сердца и ботинки подкованы сталью,
их одежда — в пыли недоступных краев,
их чумазые лица и руки впитали глину
трудных полей, копоть трудных боев.
Их усталость безмерна, любовь тороплива,
а надежда и вера не знают конца…
Будет молча стоять это дивное диво —
неподвижно, как памятник павшим бойцам.
И когда подойдут удивленные люди,
скажет парень, волненье свое не тая:
Кто-то здесь говорил о серебряном блюде?
Мы и есть это блюдо — подружка и я.
Ведь на этих плечах, молода и сильна,
как на блюде истории — наша Страна.
Ополченец
Это горькое стихотворение написано в память тех чудом уцелевших в Катастрофе молодых людей, которые, едва сойдя с борта корабля на землю надежды и Завета, были отправлены на фронт Войны за независимость и погибли, не успев ощутить вкуса новой долгожданной жизни.
По современным оценкам, в конце 1948 года недавние новобранцы, прибывшие непосредственно во время войны, составляли около трети личного состава Армии обороны Израиля. Их называли тогда гахальниками (от аббревиатуры ГАХАЛ — гиюс хуц ла-арец, «мобилизованные из-за границы»). Из примерно 3,5 тыс. погибших в рядах еврейских боевых частей в период Войны за независимость (еще 2,5 тыс. составили потери среди гражданского населения) более 900 были репатриантами 1945–1948 годов.
Профессор Еврейского университета Авнер Гольцман в своей книге рассказывает весьма типичную историю парня по имени Моше-Яаков Фаркаш, который родился 18 мая 1928 года в маленьком словацком городке. Когда мальчику исполнилось десять лет, этот район был оккупирован венграми, а шестью годами позже, весной 1944-го, в город пришли немцы. Находившееся до этого у власти профашистское правительство адмирала Хорти, хотя и придерживалось антисемитской риторики, на практике обеспечивало евреям Венгрии относительную безопасность, что позволило Моше успешно окончить школу и даже получить рабочую профессию сварщика. Возможно, профессия его и спасла — в отличие от семьи, депортированной в Аушвиц и там погибшей (уцелела только одна из сестер), парня отправили в трудовой лагерь Маутхаузен. Сразу после освобождения Фаркаш по поручению молодежной сионистской организации занялся еврейскими сиротами в детских домах Будапешта — это задержало его алию в Эрец-Исраэль на два с половиной года.
Путь в Страну лежал через Италию. Там парень провел еще несколько месяцев, вступив в левую сионистскую организацию «Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир» и пройдя начальную военную подготовку в лагере Хаганы. И наконец, 15 мая — буквально в первое утро израильской независимости — Моше сошел с борта корабля на землю Страны Израиля и… был немедленно послан на фронт. Три дня спустя ему исполнилось двадцать, а еще через шесть дней, 24 мая 1948 года, Моше-Яаков Фаркаш пал смертью храбрых при штурме Латруна. Сестра, репатриировавшаяся позднее, узнала о гибели брата лишь после своего прибытия в Израиль…
Эта более чем характерная история печальна сама по себе, но отразившее ее (и сотни похожих судеб) стихотворение Альтермана любопытно еще и другой, менее героической стороной. В тексте заметно отчетливое разделение между новоприбывшими и «нами» — уроженцами и старожилами Страны. Альтерман усиленно подчеркивает эту обособленность, и не сказать, что ему это нравится. Напротив, горечь, звучащая в стихотворении, ощущается даже сильнее, чем чувство благодарности и восхищения самоотверженным поступком безымянного ополченца.
При всем уважении к сильным молодым сабрам[17], воинам и земледельцам, преподнесшим народу Страну на серебряном блюде, Альтерман не мог и не хотел мириться с отрицательными чертами этого нового образа, которые в полной мере проявились в отношении к новоприбывшим «обломкам Катастрофы», галутным евреям, в
