Кренится ял,
и ливень льет холодный.
На дальнем шляхе дуб стоял
суровый и бесплодный.
К нему однажды твой отец
привязан был безвинно,
чтоб сверху видеть мог Творец,
как убивают сына.
И был от крови красен кнут,
и был остер как бритва.
Не помогли ни Божий суд,
ни дедова молитва.
Он сполз на землю и лежал
лицом к Ерусалиму…
Спи, мальчик, спи. Кренится ял,
и даль неодолима.
Попутный ветер свеж и груб,
чернеет берег мрачный.
Спи, милый. Срублен старый дуб —
теперь он служит мачтой.
Он здесь на ялике теперь
стальным кольцом охвачен —
свидетель всех былых потерь
и всей былой удачи.
То скрипнет, то сорвется в вой,
то плачет, то хохочет —
он как смычок, он как гобой
в морском оркестре ночи.
Он помнит кровь, и боль, и гарь
погибших поколений —
отцовской горести алтарь,
столп дедовских молений.
На дальнем шляхе дуб стоял.
И нет ему изводу…
Спи, мальчик, спи. Кренится ял,
бортом черпает воду.
Народ и его посланник
Трагедия судна «Эксодус» (в Эрец-Исраэль это судно называлось «Исход из Европы 5707 года»), произошедшая в 1947 году, стала широко известна благодаря книге Леона Юриса (1958), фильму с участием Пола Ньюмана (1960) и множеству публикаций. Судно отплыло из Франции 11 июля 1947 года с 4554 нелегальными еврейскими иммигрантами на борту и неделю спустя прибыло к берегам Эрец-Исраэль. Там его уже поджидали британцы. После кратковременной осады они захватили «Эксодус» и тут же пересадили пассажиров на три других корабля, дабы немедленно вернуть их в исходный пункт плавания, то есть во Францию.
Однако коса нашла на камень. По прибытии «кораблей изгнания» в территориальные воды Франции тамошние власти заявили, что готовы принять у себя лишь тех, кто выразит добровольное согласие сойти на берег. По решению Еврейского агентства, которое с начала до конца руководило всем предприятием, пассажиры наотрез отказались выполнить приказ англичан (исключение составили лишь тяжелобольные). Поэтому, безрезультатно простояв на французском рейде около трех с половиной недель, корабли с высылаемыми «нелегалами» направились в Гамбург (в британскую зону оккупации), где евреи были силой ссажены на берег (8–9 сентября) и помещены в лагеря беженцев. В книге и фильме все кончается оглушительной победой добра, что, само собой, имеет мало общего с печальной действительностью.
Стихотворение Альтермана посвящено небольшому эпизоду этой эпопеи, а точнее, одному из ее непосредственных участников: мальчику, который родился на «корабле изгнания» во время вышеупомянутого ожидания на рейде Порт-де-Бука (близ Марселя). Следуя указаниям руководителей, роженица отказалась сойти на берег, и ребенок умер несколько недель спустя, уже в Бискайском заливе. Его похоронили в море, в жестяной коробке.
В своем стихотворении Альтерман отказывается винить в смерти ребенка британские власти, но это странно лишь на первый взгляд. Выше уже отмечалось, что руководство ишува видело в нелегальной алие прежде всего пропагандистский инструмент, средство давления на Британию и на мировое общественное мнение. Сотрудничество с политикой «Белой книги» и любые переговоры по квотам Бен-Гурион считал несовместимыми с требованием независимости. Он был согласен лишь на полную свободу иммиграции, не меньше.
Пропагандистский эффект страданий (а тем более — смертей) европейских евреев, чудом уцелевших во время Катастрофы, представлял собой бесценное оружие в борьбе за Государство Израиль. В итоге бывшие узники концлагерей оказались невольными солдатами Войны за независимость, причем задолго до ее начала. Почему невольными? Потому что, возможно, они предпочли бы более простой (то есть легальный) путь в Эрец-Исраэль — если не для мужчин, то хотя бы для женщин и детей. Но в том-то и дело, что их никто не спрашивал…
Сейчас такая политика Еврейского агентства кажется сомнительной с моральной точки зрения. Возможно, тогда, сразу после ужасов Второй мировой войны, она воспринималась иначе. Может, и так — но только не для Натана Альтермана. Утешает лишь, что автор этого стихотворения не дожил до современных протестных палаток на бульваре Ротшильда, где внуки тех самых послевоенных репатриантов грозятся эмигрировать в Берлин из-за высоких израильских цен на творог и дороговизны квартир с видом на море. На то самое море, куда не так еще давно была опущена жестянка из-под галет с маленьким свертком внутри.
Стихотворение «Народ и его посланник» (העם ושליחו) было опубликовано 5-09-1947 в газете «Давар».
Среди наших безмерных потерь и побед
будет славой и он осиян:
тот, кто в ржавой жестянке, в пеленку одет,
был опущен за борт в океан.
Он не стал воплощеньем британской вины —
эта правда совсем не проста:
ведь толкнули ребенка в горнило войны
наши руки и наша мечта.
Мы с тобой повторяли: «Нельзя уступать!
Наша стойкость — вот наш адмирал!»
Мы с тобой восхваляли несчастную мать
в час, когда ее сын умирал.
Мы с тобой говорили, что те корабли
перевозят не жен и детей,
а свободу и будущность нашей земли —
то, что всякой святыни святей.
Мы с тобой повелели ему, сосунку,
защищать наше знамя и честь.
Он был призван сражаться в едином полку,
хоть умел только плакать и есть.
Трудно слушать об этом и трудно писать,
но теперь приговор нам таков:
этот воин, ушедший в бискайскую гладь,
обязал нас во веки веков.
Обязал нас с тобой, сам не зная того,
вспыхнув в жизни минутным лучом,
быть достойными жертвы невольной его,
не предать, не ослабнуть плечом.
А иначе, взойдя из морской глубины
с той же ржавой жестянкой улик,
он приблизит к окну ожиревшей Страны
свой невинный младенческий лик.
И тогда, ужаснувшись, поймем мы с тобой,
в чем различье меж нами и брошенным в бой,
между нами и вышедшим в бой.
Приглашение на круглый
