Михаил Херасков - Собрание сочинений

       Я жалость чувствовать к врагам моим умею
       И Вьянку свободить из плена власть имею;
       Ко правосудию почтение внушить,
       Допросом Вьянкиным хочу я поспешить.
       Полки я для сего оставил важна дела,
       Решу его, доколь война не воскипела.

       Моя, о государь! моя во Вьянке кровь;
       В ней нет вины другой, в ней вся вина-любовь!
       Он не был вам врагом, не возмущал Россию.
       Когда ж виновен тем, что любит он Софию,
       Так он на Севере преступник не один;
       И если то порок, так твой порочен сын:
       Он так же, как мой сын, княжной Пожарской страстен.
       Что ею он любим, за то ль мой сын несчастен?

       Любил Софию он. Когда ж забыт Леон
       Пожарскою княжной — ее забудет он;
       Благоразумия те люди не имеют,
       Которые в любви к несклонным девам тлеют;
       Спокоен буду я, в нем склонность истребив;
       Но Вьянку отпустить нельзя, не допросив;
       Когда злодей он нам — на что злодеев множить,
       Которые наш край стараются тревожить?
       А если только в нем любовника сыщу,
       Твоим объятиям я сына возвращу.
       Хотя вы чаете России быть ужасны,
       Но мы, свободу вам давая, безопасны,
       И безопасна здесь, Желковский, жизнь твоя.

       Дарующу мне жизнь целую руку я;
       Жить в сладкой тишине россияне достойны,
       И думаю, что вы останетесь спокойны,
       Принужу от Москвы поляков отступить;
       В сем умысле меня сын может подкрепить,
       Он множество друзей в отечестве имеет,
       Которых преклонять во все страны умеет;
       Его вельможи чтут и любит Владислав;
       Ко миру склонит их, столицу вам отдав.
       Меня ты удержи, его пошли к полякам.

       Сумнителен мне ты по дружественным знакам.
       России множество соделали вы зол:
       Вы к нам Отрепьева прислали на престол,
       Царя Василия в темницу заключили,
       Ливонцев против нас, черкасов ополчили,
       Во узы ввергнули российских вы бояр;
       Мы видели в Москве еще сей день пожар,
       Мы слышали набат. Тревоги зря такие,
       Как могут верить вам и я — и вся Россия?

       Не может кроток быть под игом польским град;
       Там каждый день мятеж, там каждый день набат.
       Свободу получив с моим любезным сыном,
       Клянемся помышлять о мире мы едином.
       Мой конь и меч готов, я к войску возврашусь
       И тамо удержать Литву от битвы льщусь;
       Мы ныне, может быть, сей град навек оставим.

       Тогда мы небеса за ваш побег прославим.
       Я трепет ваших душ предусмотрел давно, —
       А ты воюй иль нет, Димитрию равно;
       Он жаждет тишины, но браней не боится.
       Поди, сейчас к тебе мой пленник возвратится;
       Но вот и сын твой здесь.

                                                   Возлюбленный мой сын!
       Ты в узах! не подав к предательству причин!
       (Оглядывается на Димитрия, говорящего тайно с Леоном; продолжает тихо ко Вьянке)
       Но будь спокоен ты! а я дерзаю льститься,
       Что сын мой в сей же день от уз освободится;
       Мое притворное покорство доверши
       И к нам доверенность Димитрию внуши;
       Пришел я за тебя в оковах здесь остаться.
       Как мог ты россам в плен, жив будучи, отдаться!
       Несносно мне тебя у них в неволе зреть.

       Но что же должен был я делать?

                                                               Умереть!

       Умру, когда от уз не можно свободиться.

       Умри! а я лечу с Пожарским в поле биться.

       Прости!

       Враги сии восстанут против нас.

       Не мне приказывай, исполни мой приказ,
       Поди.

                  Скажи ты мне, скажи чистосердечно,
       С Пожарскою княжной ты в тайне был, конечно?
       Сердечны слабости умею извинять.
       Но умыслов ее нельзя тебе не знать;
       Какая искренность в ней дерзость возбудила?
       Зачем, почто она ко брату приходила?
       В ночи прийти сюда отважилась княжна,
       Причина быть должна сей смелости важна.

       Законов совести я в узах не нарушу;
       София, чаю, вам свою открыла душу;
       Российская княжна то дерзостью не чла,
       Что с сердцем искренним к россиянам пришла,
       Где брата, где друзей, где сродников имеет;
       Кто совестью не чист, казаться тот не смеет;
       А деве таковой, которыя душа
       Как взор ее светла, как прелесть хороша,
       Прилично предлагать отечеству спокойство;
       Враждующих мирить есть ангельское свойство.

       Что ты ни чувствуешь, что ты ни говоришь,
       Ты ею занят весь, везде Софию зришь;
       На узы ты взгляни и жребий свой напомни,
       Чего я требую, немедленно исполни.

       Я знаю, что тебя и сына тем гневлю,
       Что я прельщен княжной, что я ее люблю;
       Но кто любить ее, ах! кто любить не станет,
       София на кого из смертных нежно взглянет?

       Сей склонностью меня не можешь раздражать;
       Ты властен страсть гасить, ты властен умножать;
       От ваших нежностей не чувствую обиды;
       Но тайные ее ты мне поведай виды.
       Когда тебя она старалась соблазнить,
       Не думала ль к себе всю Польшу преклонить,
       Дабы коварств ее привесть пружины в действо
       И скипетр перенесть в Пожарского семейство?
       Для брата ли сестре усердно не радеть,
       Когда надежда есть престолом овладеть?
       Вы так ли думали? скажи мне откровенно,
       И всё я извиню, мной будет всё забвенно.

       Когда Пожарскую княжну я возлюбил,
       С ней душу съединить мой умысл первый был;
       Не шли на мысли нам ни царствы, ни короны,
       Нам верные сердца златые были троны.
       Прости, что в узах сих толь дерзко говорю.
       Служа отечеству и польскому царю,
       Который покорил под власть свою Россию,
       На что бы мне склонять к предательству Софию?
       Я Владиславу быть не мог неверен сам.
       Но если было бы угодно небесам,
       Чтобы, вражду забыв, престол ему вручили,
       Вы б скоро царские награды получили,
       Короны бы одной недоставало вам;
       Почтенья придал бы боярским он правам,
       И, как в Эдеме, вы в Москве бы обитали,
       Тебя вторым царем в России бы считали,
       Ты б райску жизнь вкушал.