1 января 1898
Утихнул ветерок. Молчит глухая ночь.
Спит утомленная дневным трудом природа,
И крепко спят в гробах борцы — вожди народа,
Которые ему не могут уж помочь.
И только от меня сон убегает прочь;
Лишь только я один под кровом небосвода
Бестрепетно молюсь: "Да здравствует свобод!
Недремлющих небес божественная дочь!"
Но всюду тишина. Нет на мольбу ответа.
Уснул под гнетом мир — и спит он… до рассвета,
И кровь струится в нем по капле, как ручей…
О кровь народная! В волнении жестоком
Когда ты закипишь свободно — и шатеном
Нахлынешь на своих тиранов-палачей?..
22 сентября 1899
СТИХОТВОРЕНИЯ НЕИЗВЕСТНЫХ ЛЕТ
Я весеннее раннее утро люблю:
Чудно всходит оно над землею родной.
И о том только бога усердно молю,
Чтобы гром, первый гром загремел надо мной.
Оживится земля со своими детьми;
Бедный пахарь на ниве вздохнет веселей…
Первый гром, чудный гром, в небесах загреми
И пошли дождь святой для засохших полей!
Как раскинется туча на небе шатром, —
Всколыхнется душа, заволнуется грудь…
Первый гром, чудный гром, благодетельный гром,
Для отцов и детей ты убийцей не будь!
Никого не убей, ничего не спали,
Лишь засохшие нивы дождем ороси,
Благодетелем будь для родимой земли,
Для голодной, холодной, но милой Руси.
Бедность проклятую знаю я смолоду.
Эта старуха, шатаясь от голоду,
В рубище ходит, с клюкой, под окошками.
Жадно питается скудными крошками.
В диких очах видно горе жестокое,
Горе тоскливое, горе глубокое,
Горе, которому нет и конца…
Бедность гоняют везде от крыльца.
Полно шататься из стороны в сторону!
Верю тебе я, как вещему ворону.
Сядь и закаркай про горе грядущее,
Горе, как змей ядовитый, ползущее,
Горе, с которым в могилу холодную
Я унесу только душу свободную;
Вместе же с нею в урочном часу
Я и проклятье тебе унесу.
Не за себя посылаю проклятия:
О _человеке_ жалею — о _брате_ — я.
Ты надругалась руками костлявыми
Над благородными, честными, правыми.
Сколько тобою мильонов задавлено,
Сколько крестов на могилах поставлено!
Ты же сама не умрешь никогда,
Ты _вековечна_, старуха-нужда!
Ерофей-генерал побеждал и карал
Пугачева в Разина Стеньку.
Получивши "абшид" без мундира, спешит
Он в родную свою деревеньку.
Приезжает туда. Деревенька худа;
Обнищали его мужичонки,
Нагишом ходят все. Генерал с фрикасе
Перешел… на телячьи печенки.
Он сердито сквозь строй прогонял, как герой,
Не жалея березовой рощи;
А теперь уж не то: ходит..в.??атском пальто
Генерал, преисполненный мощи.
Он хандрит и ворчит, грозно палкой стучит,
Напевая мотивы из "Нормы":
"Суета! Суета! Жизнь не та, жизнь не та,
Как, бывало, жилось… до реформы!"
Ненавидя толпу, он прибегнул к попу,
И, беседуя кротко с поповной,
Так он сделался прост, что в рождественский пост
И не думал о страсти любовной.
Генерал Ерофей в пост успенский шалфей
Пил с молитвой и верою жаркой;
Но зато в мясопуст от поповниных уст
Кипятился за пенистой чаркой.
Буйный дух в нем исчез, говорить стал на "ес"…
"Нравы наши-с… Да в том-то и горе-с,
Что прошли времена-с, позабыли о нас…
По латыни-с: О, tempera, mores!" [8]
Генерал выпивал: Поп главою кивал,
Восклицая: "Из праха изыдем,
Обращаемся в прах!" — Снова рюмочку тррах…
Так и дальше. Все idem per idem.
Допивая шалфей, раз вздремнул Ерофей.
Вдруг влетает волшебница-фея
И пред ним держит речь: "Чтобы силы сберечь,
Не вкушай, друг любезный, шалфея!" —
"Как же быть мне с попом? — В онеменьи тупом,
Побледневши белее рубашки,
Генерал вопросил: — Я в отставке, без сил,
И мои прегрешения тяжки!" —
"Человече простой, ты травами настой
Свой напиток. Есть чудные травы.
Вот рецепт мой, бери. И держу я пари:
Ты очистишь российские нравы.
Каждый любит свое — и еду и питье.
Шнапс у немцев…. _Вас? Шпрехен зи дейч_? - [9]
У французов — клико; а тебе так легко,
Ерофей, сочинить "ерофеич"!"
И мила и нежна улетела она —
Легкокрылая, резвая фея.
Вместо злата и лепт, очутился рецепт
В генеральских руках Ерофея.
Он настойки вкусил — и прибавилось сил.
Заскакал, как лихой кабардинец,
И вскричал Ерофей: "Для чего пить шалфей,
Если дан мне волшебный гостинец?"
У любого спроси: кто у нас на Руси
От гостинца сего не шатался?
Улетел в царство фей генерал Ерофей,
Но его "ерофеич" остался.
При моем последнем смертном ложе
Трех друзей, не больше, соберу.
И врагов найдется трое тоже,
Если я, на радость их, умру.
Шесть особ проводят гроб сиротский
На погост, в последний мой приют;
Поп — седьмой, восьмой — дьячок приходский
Обо мне уныло запоют.
И еще найдется провожатый,
И при нем мне будет веселей:
Ветерок (по счету он девятый)
Прилетит ко мне с родных полей.
А десятый — дождь с родного
Хлынет вдруг из темных облаков,
И земля дает много, много хлеба
Для таких, как я же, бедняков.
Как дитя, закрыв спокойно очи,
Лягу спать и горе утаю;
Буду ждать, чтоб ветер с полуночи
Тихо спел мне: "Баюшки-баю!"
Я хочу, чтоб сладки были грезы,
Чтоб постель-земля была мягка,
Чтоб меня оплакали не слезы,
А дождем весенним облака.
Если течешь, друг мой, лето увидать,
Лето чудное, как божья благодать, —
На себя ты, дорогая, посмотри:
Взор твой ярче и отраднее зари.
Этот взор, во тьме сверкающий,
Мне напомнит небеса.
Я, больной, изнемогающий,
Вновь поверю в чудеса;
Как пустыня — степь бесплодная,
Оживет душа холодная.
Если хочешь, друг мой, осень увидать,
Если хочешь волноваться и страдать,
Если хочешь знать лихие наши дни, —
Ты мне в сердце наболевшее взгляни.
Устреми глаза лазурные
В это сердце: видишь, в нем
Есть порывы — вихри бурные,
Что шумят в ночи и днем,
Колыхая степь бесплодную
В осень тетиную, холодную.
Осень темная несет с собой дожди.
В осень темную ты солнышка не жди!
Но когда ты, голубица-чародей,
Взглянешь ласково на страждущих людей,
Оздор_о_веют болящие,
Что шатаются, как тень,
И ослепшие, шарящие
Вдруг увидят светлый день,
И тогда, подруга милая,
Оживится степь унылая.
Эта степь — мои бесплодные мечты.
В темном омуте житейской суеты
Я плыву… плыву, не зная сам — куда?
Посвети мне путеводная звезда!
Сжалься, друг мой, над страдающим,
Озари мой путь скорей!
Маяком будь, освещающим
Тайны страшные морей,
Где пловцы погибли многие —
Духом слабые, убогие.
* Царь наш — юный музыкант — *
