«В жестоких муках, в боли неустанной…»
В жестоких муках, в боли неустанной,
Ни в чем не находящей облегченья,
Смерть призывать — а смерть все длит мученья,
Смеется свысока над старой раной.
И убеждаться, мучась: разум, данный
От неба нам, во власти помраченья
И нет для сердца воли, нет леченья —
Как тут не счесть, что все — лишь ветр обманный.
Я знаю очи, что всему виною,
И взглядом я ищу их взгляд ответный,
Чтоб оправдать себя их чистым светом.
О сны мои, возвышенны и тщетны!
Кто вас не видит, смейся надо мною,
Но я один вас вижу в мире этом.
«Надежду, что напрасно муки множит…»
Надежду, что напрасно муки множит,
Отбросил я — зачем пустые сны
Вернулись вновь? Зачем, превращены
В ничто, до дна испиты, ум тревожат?
Ужель слепой мальчишка[24] превозможет
Все доводы, что здравы и ясны?
Иль он моей не видит седины?
О жизни срок, растрачен ты, не прожит!
Душа, обман познавшая стократ,
Ужели не опомнится? Ужели
В расчет не примет зноя, мук, утрат?
Так странники, что в бурях уцелели,
Клянут моря — и с берега кричат:
— Эй, корабельщики! Доставьте к цели!
«Не греет Солнце, птицам невозможно…»
Не греет Солнце, птицам невозможно
Распеться над холодными полями,
И пробужден я шумными дождями,
Нет, не от сна — от дум, что так тревожны.
О мир вещей, изменчивый и ложный,
Кто вверится тебе, пленившись снами?
Уходит время, дни идут за днями,
Как корабли под ветром, ненадежны.
Я помню: все цвело здесь, пели птицы;
И помню: шли дожди, смолкало пенье;
Мой цвет волос успел перемениться.
Сейчас все немо здесь, все скрыто тенью,
Но знаю я: природа обновится,
Моим же переменам нет целенья.
«Сей дух, и чистый, и нелицемерный…»[25]
Сей дух, и чистый, и нелицемерный,
По праву удостоясь славной доли.
Ушел охотно из земной юдоли,
Всем виденным здесь удручен безмерно.
Сей дух, освободясь от дольной скверны,
От жизни бренной, бурь ее и боли,
Избавлен небом от земной неволи.
Здесь — нам в наследье — путь разметил верный.
Пришел ты к нам — и вот наш век железный
Стал золотым, познал преображенье,
Покуда ты повелевал умами.
И клад твой навсегда остался с нами.
О, суета! Что с кладом тем в сравненье
Златой песок, дар Тежо бесполезный?
НА ДВУСТИШИЕ ИЗ СТАРОГО ВИЛАНСЕТЕ
О свет моих глаз,
увижу ли вас?
Все прахом распалось,
Горьки испытанья,
К чему же осталось
Со мной упованье,
А воспоминанье
Живет посейчас
И по́лно прикрас?
К чему в помраченье
Мечтать о награде,
Коль тщетно влеченье?
Томлюсь — чего ради? —
С собою в разладе
И в рассветный час,
И в закатный час!
Тоска, подозренья,
— Верны иль обманны —
Уйдете ль, как тени,
Коль тенью я стану?
Дышать перестану,
Прервется мой глас,
Но звать буду — вас.
НА ПЯТИСТИШИЕ ИЗ УЛИЧНОЙ ПЕСЕНКИ, КОТОРУЮ ПОЮТ, ЧЕРЕДУЯСЬ, ДВА ЖЕНСКИХ ГОЛОСА
Я в горы уйду,
Там тишь, благодать.
А кто меня любит,
Кто любит меня,
Сумеет сыскать.
ПЕРВАЯ:
Праздники в предгорье,
Радостны селенья;
Мне уделом — горе,
Вам — увеселенья.
Где уединенье,
Лес, морская гладь,
Там мне горевать.
ВТОРАЯ В ОТВЕТ:
Тень, прохлада, воды
Манят, коли жарко,—
Под вечер, товарка,
Манят хороводы.
Вспомни, мчатся годы,
Их не удержать,
Не вернутся вспять.
ПЕРВАЯ:
По себе не надо
О других судить:
Сердцу угодить —
Лучшая награда;
Мне была отрада —
Коль ее познать,
Нечего желать.
ВТОРАЯ:
Верностью хвалиться
По́лно, право слово:
Любо то, что ново,
Будем веселиться,
Сон пустой не длится —
Облаку под стать,
Улетит опять.
ПЕРВАЯ:
В сей тенистой чаще
Я найду приют,
Буду ждать я тут
Для верности вящей.
Если ж преходяща
Эта благодать,
Буду смерти ждать.
ПЕСНЯ, СОЧИНЕННАЯ В БОЛЬШИХ ПОЛЯХ, ЧТО ЛЕЖАТ ОКРЕСТ РИМА[26]
Что увидеть мне дано
В этой шири бесконечной,
Если мне в тоске сердечной
Видеть вас запрещено?
Эти римские поля
Для меня полны печали,
И спасет меня едва ли
Сердцу чуждая земля,
Небеса ее и дали.
Боль тяжка, боль бесконечна,
И постичь лишь мне дано:
Даль осилить суждено
Вашей власти бессердечной!
У себя я не в чести,
И наказан я судьбою:
Не ужиться мне с собою,
От себя мне не уйти.
Я бежал людей, скорбя;
Скорбь росла — и вот в тревоге
Рад бежать я от себя,
Да не сыщется дороги.
Чем лечить мне боль свою,
Маясь в муке бестолковой,
Если недруга такого
я в самом себе таю?
Все, что я обрел средь мук,
Причиненных давней раной,
Унеслось по ветру вдруг:
Видно, занемог я рано,
Поздно распознал недуг.
И, не обольщаясь боле,
Худших бед отныне жду.
До какой я дожил доли!
Я печаль в печаль введу,
Так что больно станет боли!
Мой бедный замок воздушный,
Что радость мою сгубил,
О, как ты непрочен был!
Шепнула судьба бесстрастно,
Когда его я воздвиг:
— Как выдержишь ты, злосчастный,
Коль замок твой рухнет вмиг?
О, я, глупец слабодушный!
Где жалкий мой разум был,
Что мне он не пособил?
Едва надежда ушла,
Исчез и замок летучий:
То не был горестный случай —
То гибель моя была.
О замок, ветру послушный!
Как много ты мне сулил,
Как много ты мне сгубил!
ПОСЛАНИЕ К АНТОНИО ПЕРЕЙРЕ, СЕНЬОРУ БАСТО, ПО СЛУЧАЮ ЕГО ОТЪЕЗДА В СТОЛИЦУ ВМЕСТЕ СО ВСЕМ ЕГО ДОМОМ
Как заметил я, что в Басто
В ход пошли пардау[27] всюду,
Глядь: луга в ограде частой,
На дорогах же, — хоть грязь-то! —
А полно возов и люду.
Посмотрел я на строенье
Древнее под славной сенью
Башни и промолвил так:
«Да пошлет нам бог спасенье,
Нам грозит опасный враг».
Что Кастилии страшиться —
Не придет оттоль война.
Нет, меня страшит столица:
Ведь от запаха корицы
Обезлюдеет страна[28].
Вдруг и здесь, нам в наказанье,
Приживется ложь любая
(Не сбылось бы предсказанье!)
Про Нарсингу[29], про Камбайю[30]
Да про золотые зданья!
Погляди, о Вириат[31],
Разве с предками мы схожи?
Тут кадят, а там кропят,
Свечи, и столы, и ложа
Источают аромат.
Кто сейчас хвалить бы стал
То пастушье одеянье,
В коем — славное деянье! —
Против римлян ты восстал!
Не в чести сие преданье.
Яд проник в наш край, увы!
Он незрим, нам на беду,
И целебной нет травы:
Эти спят, а те мертвы,
Кто-то грезит на ходу.
Бедность — вот что нас влекло
К цели — ветрам, и пучине,
И природе всей назло;
Я страшусь богатства ныне:
В плен бы нас не завело!
Здесь, в лесах, горах, долинах,
Вам и жизнь — не в жизнь; в деревне
Вы кривитесь в кислых минах.
Что ж, скажу о терпких винах
То, что древле молвил древний:
Кинеас[32], вкусив вина
И узрев лозу — с ветвей
Вяза свесилась она,—
Молвил: «Висельник-злодей
Казни заслужил сполна».
Вы в ответ: «Но как избыть
Деревенской жизни скуку?
Певчих птиц в силки ловить?
Зверя гончими травить,
Хоть ушам оно в докуку?
Не собрать в согласный хор
Поселян в одежке рваной,
Поселян, что в ссорах рьяны
И — что хуже всяких ссор —
Неумны, непостоянны!»
Это ваше мненье. Что ж,
Мненье у меня такое:
Мир наш с полем брани схож,
Вряд ли место в нем найдешь,
Где возможно жить в покое.
Здесь вас слушают и чтут,
В Лиссабоне так не будет:
Коли что случалось тут,
Сами вы вершили суд —
А ведь там другие судят.
Но в столице яства — чудо:
Редкие, из дальних стран.
С риском их везли оттуда
Чрез бурливый океан,
И загадка, что ни блюдо!
Объедалам — объеденье,
А заглянешь в лавки — страшно:
Расточенье, разоренье!
Жизнь вам сгубят эти брашна,
А тем более — именье!
Если внове мало-мальски
Цвет приправы, аромат,
За ценой не постоят.
Чудеса по-португальски:
Взглянешь — яство, вкусишь — яд!
Ужины — невесть кому!
Зря уходят горы снеди.
После пира не пойму:
Разорваться ль самому
Или разорвать соседей?
Пресыщайся поневоле!
Вот и маешься потом
От оскомины и боли.
Раньше звали радость в дом,
Нынче зависть — царь в застолье.
Просидите до утра
Вы на трапезе столичной
За едою необычной,
Внемля новостям двора,
Болтовне разноязычной.
Раньше родичи, соседи
В дружбе, в простоте, без злобы
За столом сбирались, чтобы
Душу услаждать в беседе,
А не набивать утробы.
Ведь «convictus» изначала
Жизнь совместную и пир
По-латыни означало:
Пища гостя насыщала,
Жизнь даря ему и мир.
Та царица, столь надменна,
Что решилась растворить
Жемчуг в уксусе[33] бесценный,
Чтоб на празднестве царить
Своевольно, дерзновенно,
При угрозе римской мести
Вздумала на пир собрать
Всех друзей старинных рать,
Но не с тем, чтоб жить всем вместе, —
С тем, чтоб вместе умирать.
Помню я и посейчас
Воду — снега холоднее! —
Из ключа в Барроке: с нею
Летом за столом у вас
Было все стократ вкуснее.
Были там просты порядки,
Остро, но приветно слово.
Не водилось покупного:
Ваши были куропатки,
Ваш — запас питья хмельного.
Были фрукты — искони
Их в краю сбирают этом
Осенью, весною, летом;
Не обманут вкус они
Ни названием, ни цветом.
Праздник, лишь в раю возможный!
Полный смеха изначально,
Искренний и бестревожный,
Мудростью не скован ложной,
Не замаран шуткой сальной!
Усладившись угощеньем,
— Все здорово, вкусно, просто! —
Душу услаждали чтеньем:
Вслух читали Ариосто
И с восторгом, и с почтеньем.
Иль «Беседы» Бембо[34] брали:
Редкий ум пленит всегда.
Саннадзаро пасторали[35]
Мы для чтенья избирали
Все последние года.
Гарсиласо[36] и Боскана[37]
— Слава их вовек нетленна —
Чтили и читали рьяно;
Шел я к нашим постепенно —
Их перечислять не стану.
Коль осталось бы доселе
Это все у вас в чести,
Было бы нам по пути;
Но часы те пролетели,
И попробуй — вороти!
Что взамен вам даст столица?
Пасквили — им счету нет,—
В коих всячески хулится
Книг священных чистый свет?
Как же тут не распалиться!
То, что и сказать-то можно,
На колени пав в смиренье,
Со слезами, в сокрушенье,—
Исказят, толкуя ложно
Низкой страсти в угожденье.
Потеряли люди стыд,
Потеряли совесть ныне —
Верно, ими позабыт
Тот завет, что нам велит:
«Не давайте псам святыни!»[38]
О любители мечтать,
Сделок хуже вашей нет:
Много за ничто отдать.
Перед свиньями не след
Перлы редкие метать.
Вдруг на вас к игре накатит
Страсть? Игру бранил всегда я:
Суток на нее не хватит;
Жалок тот, кто время тратит,
Из-за карт, костей страдая.
Люди всякого покроя,
От бродяги до вельможи,
Заняты одним — игрою:
Богохулы, что порою
С братией бесовской схожи!
Нет губительнее зла,
И не зря король, что нами
Правил, за сии дела
Повелел спалить дотла
Дом игорный с игроками[39].
Тот, кто старым друг заветам,
А к новейшим полн презренья,
Чуток к пагубным приметам:
Мучится на свете этом,
Чтоб на том принять мученья.
К прочим играм перейдем,
В сей огонь всяк прыгнуть рад —
Саламандры все подряд;
Есть контракты, есть наем,
Кто не Ирод, тот — Пилат.
Барабана грохот ярый
На войну сзывает люд,
Молодой идет и старый,
Ждут их муки, казни, кары,
Чуть от брега отплывут.
Сколь достойней — знать бы им! —
Селянина жизнь простая:
По́том праведным своим
Жив он, пищу добывая
И себе, и остальным.
Ведь кормилица и мать
— Вечная в ней скрыта сила —
Так щедра на благодать,
Что готова нам отдать
Более, чем получила!
Наши предки — нам на диво —
Были славны простотою,
Были цельны и правдивы,
Грубы грубостью святою,
Как стада их, незлобивы.
Ими правила природа,
А не уложений ложь;
Ныне же полно святош —
Молятся весь день с восхода,
А зачем — не разберешь.
Век златой не знал невзгод,
Но пришел за ним, обильным,
Век серебряный — и вот
Век железный настает:
Меч владыкой стал всесильным!
Мир потемками объят!
Нет, зажмите рот мне, други!
Лучше уж вернусь назад:
Хоть водились встарь недуги,
Воздух чище был стократ.
Мудро древние судили
Обо всем, и посему
Богу здравья возводили
Храм за городом; ему
Там и жертвы приносили.
Вот и Вирбий, что воскрес
Божества сего заботой[40],
Города обходит что-то:
Любит он зеленый лес,
Вечно занят он охотой.
Если ж прибредет медведь,
Если лев во всем величье
Явится, готов взреветь,
Псов придержит Вирбий: ведь
Им с такой не сладить дичью.
Коль о сущности опасной
Видимость сама вещает,
Мы на страже; нас прельщает
Кротость: девы лик прекрасной
Змий с картин к нам обращает.
Коль кого-нибудь хвалили
Древние, не нрав надменный,
Не богатство возносили:
«Трудолюбец» говорили
Или «человек отменный».
Да и наши подражали
Древним — ведь в былые дни
Те слова не унижали:
Саншо[41] и Диниса звали
Трудолюбцами они.
Вспомним: коль нуждался Рим
На войне или в собранье
В Цинциннате[42] иль в Серране[43],
То в поместие за ним
Посылали горожане.
Не один знатнейший дом
Горд фамильным был прозваньем,
Связанным своим звучаньем
С земледельческим трудом,
Не с богатством иль стяжаньем.
Вот во Франции доныне
Сей уклад старинный чтут:
Поселян там кормит труд,
И они не на чужбине,
А в родном селе живут.
Чуть петух пропел — кузнец
Угли в кузне раздувает,
Нить в иглу портной вдевает
И ворчит, коль сын-юнец
Трет глаза или зевает.
Не сидят дворяне праздно
По домам: те волка травят
(Чем стада от бед избавят),
Те в безлюдной и опасной
Местности дозоры ставят:
Коль захочет кто-нибудь,
Чтоб на ярмарку поспеть,
Затемно пуститься в путь,
По дороге может петь,
Может и верхом соснуть.
Век, не ведавший забот!
Темным вечером погожим
Всяк, где хочет, там уснет:
Мать-земля служила ложем,
Пологом — небесный свод.
Воду черпали рукою,
Чтобы жажду утолить
Или грудь себе омыть:
Здоровей питье такое,
Чем из чаш чеканных пить!
Шел Иаков[44] в путь далекий,
Гневом братним устрашен;
Посохом пастушьим он
Брод отыскивал в потоке,
К жизни в поле приучен.
Скрылось солнце в многоводном
Море, смыл с чела он пыль,
Пищу взял в мешке походном,
Спал на камне он холодном,
Место же нарек: Вефиль.
Чуть Природа нам открыла
Очи, как немедля нас
Всем, что нужно, одарила,
Все дала нам в тот же час,
Лишнего же не творила.
Нас мудрей щегол простой:
В сытости живя и холе,
Он из клетки золотой
Рвется прочь — к Природе, к воле,
В поле или в лес густой.
Если нас недуг долит,
Отравляя дни и годы,
Тяжкие страданья длит,—
Что надежней исцелит,
Чем всесилие Природы?
Как бы вас еще пронять?
От речей успел устать я!
Где тут смысл? С какой вам стати,
Вечную покинув мать,
К мачехе спешить в объятья?
Пусть про долг напомнят вам
Славные кресты на плитах
Ваших предков именитых:
Можно ль их оставить там
Без призора, мхом покрытых!
Вам ли жить с такой виной,
С бременем сего примера,
Коль у вас и честь, и вера
Есть, и коли вам родной —
Нуно Алварес Перейра!
Это имя неспроста
Род Форжазов носит с честью:
Ведь была фамилья та
Не у мавров им взята —
От старинного поместья.
И оттоле родом был
Тот архиепископ Браги[45],
Что кастильский штурм отбил:
Рясу подоткнув, при шпаге,
Воинский явил он пыл.
Тем, кто о стране болеет,
Должно по стране селиться,
А не жить себе в столице:
Коль корабль отяжелеет,
Может носом завалиться.
Вы-то для двора созрели:
Так вам хочется всего!
Слышал я не раз доселе:
Не отговорить того,
Кто упрямо рвется к цели.
Вот придворной жизни суть:
Можно там беседой сложной
И изысканной блеснуть,
А от проповеди можно
Преизящно улизнуть.
Впрочем, в мыслях у придворных
Не турниры, не амуры:
Множество дорожек торных
К морю их ведет, проворных,—
Там о чем-то шепчут хмуро.
Там узрите вы суда,
Что бегут под парусами,
Словно их несет вода
Иль они несутся сами,
Хоть движенье — плод труда.
Лазят по снастям легко
Моряки, народец странный,
Что ловки, как обезьяны,
Ценят жизнь невысоко,
Дальние видали страны.
Вижу: все слова — не впрок.
Что ж, не в тягость мне труды,
Лишь бы сердцу дать урок!
Но скажите: кто бы мог
Молча ожидать беды?
Там ведь и на самом деле
Ждут вас беды и невзгоды,
Здесь для вас поют свирели,
Здесь для вас снуют форели,
Ваши земли здесь и воды!
