Вера Полозкова - Непоэмание

И думаешь – что за бред.

Ну да, безлюдно, к утру туманней,

Но я же главный противник маний,

Я сам себе причиняю вред.

Под бок придешь к ней, забыв стрельбу.

Прильнешь, закусив губу.

Лицом к себе повернешь – и разом

В тебя уставится третьим глазом

Дыра, чернеющая на лбу.

4 августа 2007 года.

Без году неделя, мой свет, двадцать две смс назад мы еще не спали, сорок

- даже не думали, а итог - вот оно и палево, мы в опале, и слепой не

видит, как мы попали и какой в груди у нас кипяток.

Губы болят, потому что ты весь колючий; больше нет ни моих друзей, ни

твоей жены; всякий скажет, насколько это тяжелый случай и как сильно

ткани поражены.

Израильтянин и палестинец, и соль и перец, слюна горька;

август-гардеробщик зажал в горсти нас, в ладони влажной, два номерка;

время шальных бессонниц, дрянных гостиниц, заговорщицкого жаргона и

юморка; два щенка, что, колечком свернувшись, спят на изумрудной траве,

сомлев от жары уже; все, что до - сплошные слепые пятна, я потом отрежу

при монтаже.

Этим всем, коль будет Господня воля, я себя на старости развлеку: вот мы

не берем с собой алкоголя, чтобы все случилось по трезвяку; между

джинсами и футболкой полоска кожи, мир кренится все больше, будто под

ним домкрат; мы с тобой отчаянно непохожи, и от этого все забавней во

много крат; волосы жестким ворсом, в постели как Мцыри с барсом, в

голове бурлящий густой сироп; думай сердцем - сдохнешь счастливым

старцем, будет что рассказать сыновьям за дартсом, прежде чем начнешь

собираться в гроб.

Мальчик-билеты-в-последний-ряд, мальчик-что-за-роскошный-вид. Мне

плевать, что там о нас говорят и кто Бога из нас гневит. Я планирую пить

с тобой ром и колдрекс, строить жизнь как комикс, готовить тебе

бифштекс; что до тех, для кого важнее моральный кодекс - пусть имеют

вечный оральный секс.

Вот же он ты - стоишь в простыне как в тоге и дурачишься, и куда я

теперь уйду. Катапульта в райские гребаные чертоги - специально для тех,

кто будет гореть в аду.

16 августа 2007 года.

Вероятно, так выглядел Моисей

Или, может быть, даже Ной.

Разве только они не гробили пачки всей

За полдня, как ты, не жгли одну за одной,

Умели, чтоб Бог говорил с ними, расступалась у ног вода,

Хотя не смотрели ни черно-белых, ни звуковых.

И не спали с гойками – их тогда

Не существовало как таковых.

***

Мальчик-фондовый-рынок, треск шестеренок, высшая математика;

мальчик-калькулятор с надписью «обними меня». У августа в легких свистит

как у конченого астматика, он лежит на земле и стынет, не поднимайте-ка,

сменщик будет, пока неясно, во сколько именно.

Мальчик-уже-моей-ладони, глаза как угли и сам как Маугли; хочется парное

таскать в бидоне и свежей сдобой кормить, да мало ли хочется – скажем,

выкрасть, похитить, спрятать в цветах гибискуса, где-то на Карибах или

Гавайях – и там валяться, и пить самбуку, и сладко тискаться в тесной

хижине у воды, на высоких сваях.

Что твоим голосом говорилось в чужих мобильных, пока не грянуло anno

domini? Кто был главным из многих, яростных, изобильных, что были до

меня? Между темноволосыми, кареглазыми, между нами – мир всегда идет

золотыми осами, льется стразами, ходит рыжими прайдами, дикими табунами.

Все кругом расплескивается, распугивается, разбегается врассыпную;

кареглазые смотрят так, что слетают пуговицы – даже с тех, кто приносит

кофе; я не ревную.

***

А отнимут – не я ли оранжерейщик боли,

Все они сорта перекати-поля,

Хоть кричи,

Хоть ключи от себя всучи.

А потребуют – ради Бога, да забирайте.

Заклейменного, копирайтом на копирайте,

Поцелуями, как гравюры

Или мечи.

30 августа 2007 года.

Ты его видел, он худ, улыбчив и чернобров. Кто из нас первый слетит с

резьбы, наломает дров? Кто из нас первый проснется мертвым, придет к

другому – повесткой, бледен и нарочит? Кто на сонное «я люблю тебя»

осечется и замолчит?

Ты его видел, – он худ, графичен, молочно-бел; я летаю над ним, как

вздорная Тинкер Белл. Он обнимает меня, заводит за ухо прядь – я одно

только «я боюсь тебя потерять».

Бог пока улыбается нам, бессовестным и неистовым; кто первый придет к

другому судебным приставом? Слепым воронком, пожилым Хароном, усталым

ночным конвоем? Ну что, ребята, кого в этот раз хороним, по чью нынче

душу воем?

Костя, мальчики не должны длиться дольше месяца – а то еще жить с ними,

ждать, пока перебесятся, растить внутри их неточных клонов, рожать их в

муках; печься об этих, потом о новых, потом о внуках. Да, это, пожалуй,

правильно и естественно, разве только все ошибаются павильоном – какие

внуки могут быть у героев плохого вестерна? Дайте просто служанку –

сменить белье нам.

Костя, что с ними делать, когда они начинают виться в тебе, ветвиться;

проводочком от микрофона – а ты певица; горной тропкой – а ты все ищешь,

как выйти к людям; метастазами – нет, не будем. Давай не будем.

Костя, давай поднимем по паре, тройке, пятерке тысяч – и махнем в

Варанаси, как учит мудрый Борис Борисыч. Будем смотреть на индийских

кошек, детишек, слизней – там самый воздух дезинфицирует от всех жизней,

в том числе и текущей – тут были топи, там будет сад. Пара практикующих

Бодхисаттв.

Восстанием невооруженным – уйдем, петляя меж мин и ям; а эти все

возвратятся к женам, блядям, наркотикам, сыновьям, и будут дымом

давиться кислым, хрипеть, на секретарей крича – а мы-то нет, мы уйдем за

смыслом дорогой желтого кирпича.

Ведь смысл не в том, чтоб найти плечо, хоть чье-то, как мы у Бога

клянчим; съедать за каждым бизнес-ланчем солянку или суп-харчо, ковать

покуда горячо и отвечать «не ваше дело» на вражеское «ну ты чо». Он в

том, чтоб ночью, задрав башку – Вселенную проницать, вверх на сотню

галактик, дальше веков на дцать. Он в том, чтобы все звучало и шло

тобой, и Бог дышал тебе в ухо, явственно, как прибой. В том, что каждый

из нас запальчив, и автономен, и только сам – но священный огонь ходит

между этих вот самых пальцев, едва проводишь ему по шее и волосам.

7-8 сентября 2007 года.

Манипенни, твой мальчик, видно, неотвратим, словно рой осиный,

Кол осиновый; город пахнет то мокрой псиной,

То гнилыми арбузами; губы красятся в светло-синий

Телефонной исповедью бессильной

В дождь.

Ты думаешь, что звучишь даже боево.

Ты же просто охотник за малахитом, как у Бажова.

И хотя, Манипенни, тебя учили не брать чужого –

Объясняли так бестолково и так лажово, -

Что ты каждого принимаешь за своего.

И теперь стоишь, ждешь, в каком же месте проснется стыд.

Он бежит к тебе через три ступени,

Часто дышит от смеха, бега и нетерпенья.

Только давай без глупостей, Манипенни.

Целевая аудитория

не простит.

10 сентября 2007 года

Мой добрый Бузин, хуже нет,

Когда перестают смеяться:

Так мы комический дуэт

Из дурочки и тунеядца,

Передвижное шапито,

Массовка, творческая челядь.

А так-то, в общем, - сказ про то,

Как никогда не стоит делать,

Коли не хочешь помереть -

Не бравым командиром Щорсом,

Не где-то в Киево-Печерском,

В беленой келье - а под черствым

Тулупом, что прогнил на треть,

На лавке в парке, чтобы впредь

Все говорили - да и черт с ним,

В глаза стараясь не смотреть.

17 сентября 2007 года.

Буду реветь, криветь, у тебя же ведь

Времени нет знакомить меня с азами.

Столько рыдать – давно уже под глазами

И на щеках лицо должно проржаветь.

Буду дружна, нежна, у тебя жена,

Детки, работа, мама, и экс-, и вице-,

Столько народу против одной девицы,

Даром что атлетически сложена.

Буду Макс Фрай, let’s try, Айшварья Рай,

Втиснулись в рай, по впискам, поддельным ксивам,

Если б еще ты не был таким красивым –

Но как-то очень, - ляг да и помирай.

Буду тверда, горда, у тебя всегда

Есть для меня не более получаса –

Те, у которых вздумало получаться,