похристосуются!
Гриша сиял.
– Ракет вон сколько!
Молодцы распаковывали ящик.
Но Грише всего этого было мало.
– В Москве в этот день из пушек палят. Сто один выстрел. Веселье! У нас тоже можно б, говорят, в Обрубе, на горе, много пушек закопано, пугачевские. Я говорил обрубчанам: отройте, без всяких яких, палить будем на Пасху. Смеются: какой ты пушкарь! Тебя пушка разорвет. Глупость одна. Палили бы с весельем.
– И так хорошо, Гриша! – улыбнулся Василий. – Какой свет загорится сиятельный!
– Свет светом, а надо и грому быть. Воскресение Христово как было? Земля восколе-балась. Так бы и у нас, в воспоминание. Так нет! Всего боятся. Носы бы им не оторвало, а и рвать-то нечего: курносые все.
Гриша озирал еще раз все приспособления и шел домой с молодцами. Он возвращался задолго до полночи.
Что же сердцу означится
В вешнем радостном дне?
Сердце малое плачется
Обо мне, обо мне.
Царство Господа чудится
Трудно, темному, мне.
Сердцу злому что сбудется
Во святом Его дне?
1911
Кремлевская заутреня на Пасху
В безмолвии, под ризою ночною,
Москва ждала; и час святой настал:
И мощный звон промчался над землею,
И воздух весь, гудя, затрепетал.
Певучие, серебрянные громы
Сказали весть святого торжества;
И, слыша глас, ее душе знакомый,
Подвиглася великая Москва.
Все тот же он: ни нашего волненья,
Ни мелочно-торжественных забот
Не знает он, и, вестник искупленья,
Он с высоты нам песнь одну поет, —
Победы песнь, песнь конченного плена.
Мы слушаем; но как внимаем мы?
Сгибаются ль упрямые колена?
Смиряются ль кичливые умы?
Откроем ли радушные объятья
Для страждущих, для меньшей братьи всей?
Хоть вспомним ли, что это слово – братья —
Всех слов земных дороже и святей?
1850
Часть 1, глава 1 «У Богоявления в Елохове» (отрывок)
Как густо было заселено простым народом, мастеровыми и фабричными (слово «рабочий» в широком просторечье редко употреблялось) Елохово, можно было видеть, если войти в церковь Богоявления в храмовой праздник или, еще лучше, в Светлую заутреню.
В Великом посту, особенно на первую, Крестопоклонную (4-ю) и Страстную неделю, был в церкви [Богоявления] неисчислимый наплыв исповедников и причастников. В пасхальную ночь только начинали ударять в большой – легко сказать, стопудовый! – колокол на высокой колокольне, на самом верхнем ярусе, на котором испокон веку было гнездо сокола, а церковь уж полным-полна: стоят плечо с плечом, грудью в спину, спиной в грудь. Несколько тысяч человек в церкви – и все «простого» народу: в армяках, в чуйках, в высоких сапогах, с волосами в скобку, густо промасленными деревянным маслом. Истово крестятся, низко кланяются. Теснота была так велика, что свечи чадили и гасли от спертого воздуха, капало с потолка, со стен текло. Для порядка при свершении религиозных церемоний (раздача вербы или святой воды, прикладывание к «празднику» – к вынесенному на середину церкви образу, христосование с духовенством) в церковь вводился наряд полиции во главе с околоточным, и городовые были сущими мучениками: так сжимала, давила и теснила их необъятная толпа.
Когда церковный староста – это почетное звание долгие годы находилось в роде крупных мясников Калининых – в большой праздник шел по церкви с емким блюдом, на его сюртуке не оставалось в целости ни одной пуговицы, с него градом лил пот, и на середине церкви ему посылали на смену другое запасное блюдо: под первым у него деревенели руки, до того оно было наполнено.
Для воров тут был простор; в жуткой тесноте они проделывали невероятные вещи: например, наметив даму в чернобурой лисьей шубе или ротонде, они, плотно прижавшись к ней сбоку, спереди и сзади, преблагополучно вырезывали из ротонды большой клин драгоценного меха и исчезали с ним в толпе.
Теснота в церкви Богоявления на Пасхе и в большие праздники была так велика, что нечего было и думать идти туда с детьми. Нас с братом не прежде, как мы достигли 10–11 лет, решились взять к Пасхальной заутрене к Богоявленью, а до того, по большим праздникам, мы ходили в домовую церковь при 2-й мужской гимназии.
Для освящения пасок и куличей на «монастыре», в церковной ограде, строился большой временный навес со стойками и полками, еле вмещавший принесенные горы куличек, пасох, яиц с зажженными на них свечами: так их было много!
Приход был так велик и обилен народом, что, начав пасхальный обход прихожан с первого же дня Пасхи, причт еле-еле заканчивал его к Фоминой неделе, а иногда и не успевал закончить: все охоче и приветно принимали причт с крестом, все, от первостатейных богачей до обитателей углов в сырых полуподвалах на Немецком рынке.
На Страстную и Светлую неделю немало фабрик в Елохове – особенно небольших ткацких и бумагопрядильных, – немало ремесленных заведений (бондарных, слесарных, столярных и т. д.) прекращало работу, и мастеровые уезжали на праздник в деревню, под Москву, где же, на Фоминой неделе, в этих фабриках и заведениях вновь начинали работать, мастеровые «поднимали» иконы. За образами в церковь Богоявления шли девушки и женщины в пестрых, в шелковых платках или полушалках, шли мастеровые, в новых чуйках и расшитых рубахах и несли иконы, весело пестря цветистыми нарядами, вея яркими розовыми и палевыми лентами и оглашая весенний воздух молодыми, звонкими голосами: «Христос воскресе из мертвых…» Бывало, смотришь в окно на эти пасхальные «ходы», а няня либо мама скажет: «Вон щаповские пошли за Владычицей» или: «вон кондрашовские Николу-угодника подняли».
Всю Фомину неделю и всю Мироносицкую каждый день идут по переулку эти добровольные крестные ходы на фабрики и мастерские, и сколько народу за ними увидишь, все, даже пожилые люди, принаряжены, все в обновах, и черного ни на ком нет, все в цветном, в розовом, в палевом, а кто постарше – в густо-синем (в «кубовом», как тогда называли) либо в темно-малиновом. Несут образа, поют и то с одним, то с другим встречным, знакомым и незнакомым похристосуются.
Часть
