мы сбросили с себя, — звезды.
Я тянусь к тебе рукой. Это твоя ладонь?
Разве я знаю?
Твоя нога касается моей. Это Кассиопея. Нет, Альфа Центавра. Нет, созвездие Девы. О, не отпускай меня.
Ты моя маленькая сестренка.
Я была ею. Сколько миров проплывает над нами!
Мы в нижней части неба.
И лодки, еще выше! Это планеты, звезды. Возьми меня за руку, поднимемся туда вместе.
Ты стала охапкой лучей! И зеркалом, где они отражаются.
В раннем детстве я любила ночью смотреть на небо. Ты притаился в глубине, как зверь перед прыжком. Я спрашивала себя: что там, Кассиопея? Все плыло в полной тишине. Отец и мать ушли — куда? Я была одна.
Я звал тебя.
И мы пошли по этой узенькой тропке: она оказалась небом. Я шла босиком, наступать на камешки было больно.
Посмотри: в вышине, неведомо откуда, появились люди. Они стоят в лодках. И окунают шесты во что-то, похожее на свет. Эти шесты слегка задевают нас, плывущих по течению. Ласково касаются твоего плеча.
Люди? Не думаю.
Ты лежишь нагая в моих объятьях. Середина жизни.
Босая нога, вещи
Она высовывает из-под простыней Эдема ступню, потом ногу целиком. Трогает землю.
Холодно!
Что там? — спрашивает он сквозь сон.
Не могу понять! Всякие вещи, разные.
Вещи? Что это?
Не знаю. Камни, вода. Словно по камням, бежит она по вещам. Я пробую ее ногой: холодная.
Скажи, на что она похожа — вещь?
Не знаю. На все, на ничто. На то, что внутри, на то, что снаружи.
Она движется?
Пожалуй, нет. Она дышит.
Все дышит.
Да, но она дышит не так… Как-то иначе.
О, расскажи мне! Он приподнимается, открывает глаза.
Как? Не двигаясь. Скатываясь с этажа на этаж. Я толкаю ее ногой, она катится вниз, слышно, как она прыгает по ступеням, потом ненадолго останавливается — там, где лестница делает поворот, ты помнишь. И все это — беззвучно, несмотря на шум.
Припоминаю. Дневной свет сочился сквозь закрытые ставни. Было очень рано, было холодно.
Я слышала этот стук на лестнице, мне стало страшно.
Не нужно бояться, любимая. Лучше еще поспать. Зачем воображать, будто те или иные миры реально существуют?
Но ты-то существуешь! Или нет?
Разве я знаю наверняка? Мы вышли наружу, это правда. Пошли по лугу, мокрому от дождя. В траве и градины попадались. Слезы — это растаявшие градины.
Слышен какой-то шум: кажется, уже собирают виноград! Иди к окну, посмотрим, что там происходит. И я, сама не замечая, буду прикасаться ногой к выступу стены под окном.
Я тебя очень люблю.
А я — я сижу на постели совсем рядом с тобой. Утро началось, верно? Я притрагиваюсь кончиком ноги к холодному полу.
Голоса на верхушках деревьев
Полоса, слышишь?
Слышу. Вверху, над нами.
На деревьях? Или еще выше?
Непонятно. Там кричат.
Нет, смеются.
Смеются и в то же время кричат.
Они карабкаются по ветвям, и Ева, бог знает почему — или не знает, — забирается так высоко, что при взгляде вниз у нее кружится голова. Адам, поднимавшийся с ветви на ветвь следом, тянет к ней руку. Зажмурившись, она пробует эту опору своей длинной ногой. Первая человеческая рука, появившаяся в мире, сжимает пальцы ее ног, слегка запыленные. Она спускается довольно осторожно — а впрочем, не слишком.
Видела, говорит она.
Что ты видела?
То, что далеко. Далекую даль. Там все мелкое. Облачка, застывшие без движения. Домики.
Она хочет подарить Адаму частицу дали: этого плода, созревшего на дереве. Давай поднимемся снова!
О, сколько ветвей и листьев, сколько плодов! Отстраняя ветви и ухватываясь за другие, они лезут все выше. Всматриваются в горизонт, на этот раз вместе. Это вариант «подлинная жизнь».
Они больше не спустятся вниз. Какие-то дети играют там, наверху, ссорятся, кричат и смеются так, как не бывает на земле.
Они почти не обращают внимания на камни, сыплющиеся непонятно откуда — может быть, с вершины мира. Камни разной окраски и величины отскакивают от ветвей, порой ломают их. Порой они убивают.
Это вариант «верхушки деревьев».
Музыка и воспоминание, слитно
I. «Они издали увидели друг друга в толпе…»
Они издали увидели друг друга в толпе,
Они с первого взгляда узнали друг друга,
Они сели рядом, чтобы слушать
Высокую музыку, звучавшую в тот вечер.
Эта музыка знала о них так много,
Говорила с теми, кем они быть не смели.
Она взяла их за руки, наполняя
Благодарностью и чувством родства, и желаньем.
Сплетаясь, руки просветляют дух.
Тем глубже проникает музыка, тем проще
Истина, в которую она переходит.
Их тела сблизились: лодка на гребне
Рождающего жара. Скоро утро,
Вот-вот начнется их следующий день.
II. «Что родится от них? Еще один голос…»
Что родится от них? Еще один голос.
Вырываясь из материи, как росток
Из зерна, крик внезапно станет
Тем, что выше крика: осмысленной речью.
Бесконечно не пространство, а глубина,
Куца сходит жизнь, себя посвящая
Абсолюту другой жизни: оттуда,
Из рук, сплетенных в темноте, льется свет.
И музыка им показала, где живет
Этот свет — в каком гнезде, на верхушке
Какого дерева он спит до сих пор.
Музыка — дочь Желания, она
Припадает к его ладоням: чаше духа,
Погружая лоб в их целительный жар.
III. «Тело любило покой другого тела…»
Тело любило покой другого тела,
Еле видимого в часы перед рассветом,
Но превосходящего видимость: безмерно
Ровное веяние духа в этой мгле.
Я зову духом знание, что брезжит,
Когда губы сливаются, когда в полумраке
Рука тихо находит руку,
И трудно понять:
