Я по лесенке приставной
Я по лесенке приставной
С лёгким сердцем к тебе взбегал;
Сколько раз ты была со мной,
Даже думать я перестал!
Будешь ты целовать меня
И весёлые песни петь,
Там с тобою на склоне дня
Будем синим огнем гореть.
Ах, давно ли комар звенел
И в окне слуховом мелькал!
Там от наших горячих тел
Чуть потрескивал сеновал.
Всё меняется под луной,
Только в сердце всё тот же май,
Там по лесенке приставной
Прямиком попадают в рай!
Умолкнул гул, повеяло прохладой,
Когда меня к себе ты привела;
Благоухала ночь над всей Элладой,
Над капищем из меди и стекла.
За окнами сгущалось оперенье
Крылатых туч, фаллических богов;
Неизъяснимым насыщалось зренье,
Когда сняла ты лёгкий свой покров.
Я молод был. Я вёл себя как школьник,
Не зная, чем шокировать бомонд...
Шумело море. Полыхал шиповник.
Так вы поэт! Вам нравится Бальмонт?
Вы опрокинули бокал
На светлый мой костюм;
Я лишь глаза на вас поднял,
Я был во власти дум.
Застыли верные друзья,
Прервав беседы строй.
"Как смели вы, - подумал я,
Так поступить со мной?"
Как допустил беду Господь,
Небесный сея свет?
Пылает, как живая плоть,
Вечерний туалет.
Прощай, мой кремовый пиджак,
Сорочка, галстук-блеф,
На всем темнеет винный знак,
В душе клубится гнев!
Прощай, до Страшного суда,
Все в прошлом, так и знай;
Прощай - и если навсегда,
То навсегда прощай!
Ни словом я не выдал страх
За будущность свою;
Как вырос я в твоих глазах,
Да что я говорю!
Расплатой был для палача
Мой благодарный смех.
Смахнул пылинку я с плеча
И выпил за успех.
Всё так же был любезен взор
(Сие не объяснить!),
Вот так притвора из притвор
Клянётся век любить.
Здесь я учтиво произнёс,
Смутившись, как всегда:
- Костюм не стоит ваших слёз,
Какая ерунда!
Большая часть человечества ставит на Штольца,
Это вписал я в один из домашних альбомов;
Заполночь куришь, пуская колечки и кольца,
В зеркале видишь, как плачет последний Обломов.
Что мне прогулки, закаты? Куда всё умчалось?
В сумерках тают сады, опустевшие скверы,
Но с отвращением предчувствуя близкую старость,
Всю эту ночь просижу за бутылкой мадеры.
Мне наплевать на подачки, на всплески гордыни,
Преуспевать не хочу я, тебя не ревную.
Слышишь ли глас вопиющего в этой пустыне,
Помнишь ли, ангел мой, нашу любовь неземную?
Сирины смолкли.... Все глуше вакхальны напевы,
Где вы, друзья? Интригуют, скучают, бранятся.
Страсть и беспечность грызут, словно старые девы,
Что с ними делать? Не знаю. Авось пригодятся!
В бедной каморке моей, как в холодной темнице,
Спятил Захар, сам с собою ведет разговоры,
Ольга! Ты слышишь? О, как мне хотелось излиться,
Но у подъезда меня стерегут кредиторы.
Зрелость проходит. На юность махнул я рукою,
Сердце моё одиночество больше не точит,
Только о чём я? О чём говорить мне с тобою?
Я ведь последний из тех <.....>
Высоких слов не говори - не надо.
Ты каждой фразой мне терзаешь слух.
Уж лучше спать под шелест листопада,
Бранить слугу, давить осенних мух.
Достойней пить, чем слушать эти речи,
Всё тоньше пламя гаснущей свечи.
Ступай к другим. Укутай пледом плечи.
Довольно. Я не слышу. Не кричи!
Ах, кружевница, ах, шалунья, ах,
В прозрачных ослепительных чулках!
Пускай меня рассудок не оставит,
Когда она на цыпочках впотьмах
У зеркала мгновенно их поправит...
Так ты все видел? Ах, негодник... Ах!
Допивая искристое кьянти
На приеме у герцога N.,
В этом Богом забытом Брабанте
Я увидел графиню Мадлен.
Я сразил ее огненным взглядом.
"Mon amour!" - сорвалось с ее губ.
Бледный муж, находившийся рядом,
Был, естественно, гадок и глуп.
С грациозностью раненой птицы
Протянула мне руку Мадлен,
И она заалела в петлице
Сюртука от маэстро Карден.
Муж безумно глядел через столик
И, естественно , приревновал.
Он с презреньем сказал: "Алкоголик!"
Я с усмешкой наполнил бокал.
В окруженье принцесс и маркизов
Я одернул манжет, а затем
Графу бросил перчатку и вызов,
А графине букет хризантем.
Я сказал: "Есть большая поляна
За заброшенной виллой в саду...
Для тебя этот день обезьяна,
Станет черным, как ночь в Катманду!
Ты расплатишься, словно в сберкассе,
Алой кровью за гнусный поклеп,
И тяжелая пуля расквасит
Твой набитый опилками лоб.
А когда за заброшенной виллой
Ты умрешь, как паршивый шакал,
Над твоей одинокой могилой
Я наполню шампанским бокал!"
Очарует рифм розарий
Куртизанку и святую.
В Петербурге я гусарю,
На Кавказе джигитую.
Грациозным иностранцем,
Ветреным до обалденья,
Бейбе с трепетным румянцем
Я наполню сновиденья.
Миг - и сон ее украден.
Даже при случайной встрече
Сексуально беспощаден
И блистательно беспечен.
Бойтесь, барышни, джигита!
Словно ветра дуновенье,
Налетит, и жизнь разбита
От его прикосновенья.
Полковнику никто не пишет
Полковнику никто не пишет,
А в чем причина - он не знает.
Он ждет. Зимой на стекла дышит
И смотрит вдаль. Не помогает.
Но нет, не пишут! Это странно...
А впрочем, было бы не слабо,
Когда с курьером утром рано
Пришла б депеша из генштаба
Или любовная записка,
Пусть небольшая - пара строчек,
А в ней какая-нибудь киска
В углу поставит вензелечек.
Полковник смотрит вдаль упрямо.
Пусть Розалинда или Маша
Пришлют с вокзала телеграмму:
"Встречайте. Я навеки ваша".
А вдруг письмо придет под вечер
С эскортом черных бэтээров,
И в нем укажут место встречи
Однополчан-легионеров.
Он вспомнит старые делишки,
Его медали забренчат,
Ему герлскауты-малышки
Розаны свежие вручат...
Все тщетно. Ночь прохладой дышит.
Окно. Бинокль. Чистый лист.
Полковнику никто не пишет,
Но он, однако, оптимист.
Твой тихий голос в телефоне
Был восхитительно красив:
"Мой милый, у меня в районе
Портвейн "Анапа", но ....в разлив".
Я молвил тоном де Бриссара:
"No problems, baby, все фигня!
Уже давно пылится тара
В пустой гостиной у меня".
Я взял хрустальную канистру
И сел в случайное авто.
Кружился иней серебристый
Над влагой нежно-золотой.
А рядом, прячась за цистерну,
Считал рубли седой грузин.
И вот к тебе крылатой серной
Летит шикарный лимузин.
Ты распахнула мне объятья
(Уже была навеселе).
Как часто буду вспоминать я
Портвейн и свечи на столе!
Как ты была зеленоглаза,
Шептала: "Милый де Бриссар..."
Будь счастлив миг, когда с Кавказа
К нам прибыл смуглый эмиссар!
