Дмитрий Михаловский - Поэты 1880–1890-х годов

Есть радость в том, чтоб люди ненавидели,
                        Добро считали злом,
И мимо шли, и слез твоих не видели,
                        Назвав тебя врагом.

Есть радость в том, чтоб вечно быть изгнанником
                        И, как волна морей,
Как туча в небе, одиноким странником
                        И не иметь друзей.

Прекрасна только жертва неизвестная:
                        Как тень хочу пройти,
И сладостна да будет ноша крестная
                        Мне на земном пути.

Дремлют полною луной
Озаренные поляны.
Бродят белые туманы
Над болотною травой.

Мертвых веток черный ворох,
Бледных листьев слабый лепет,
Каждый вздох и каждый шорох
Пробуждают в сердце трепет.

Ночь под ярким блеском лунным
Холодеющая спит,
И аккордом тихострунным
Ветерок не пролетит.

Неразгаданная тайна —
В чащах леса… И повсюду
Тишина — необычайна.
Верю сказке, верю чуду…

Устремляя наши очи
На бледнеющий восток,
Дети скорби, дети ночи,
Ждем, придет ли наш пророк.
Мы неведомое чуем,
И, с надеждою в сердцах,
Умирая, мы тоскуем
О несозданных мирах.
Дерзновенны наши речи,
Но на смерть осуждены
Слишком ранние предтечи
Слишком медленной весны.
Погребенных воскресенье
И среди глубокой тьмы
Петуха ночное пенье,
Холод утра — это мы.
Мы — над бездною ступени,
Дети мрака, солнца ждем:
Свет увидим — и, как тени,
Мы в лучах его умрем.

Порой умолкнет завыванье
Косматых ведьм, декабрьских вьюг,
И солнца бледное сиянье
Сквозь тучи робко вспыхнет вдруг…

Тогда мой сад гостеприимней,
Он полон чуткой тишины,
И в краткой песне птички зимней
Есть обаяние весны!..

Я людям чужд, и мало верю
Я добродетели земной;
Иною мерой жизнь я мерю,
Иной, бесцельной красотой.

Я верю только в голубую
Недосягаемую твердь,
Всегда единую, простую
И непонятную, как смерть.

О небо, дай мне быть прекрасным,
К земле сходящим с высоты,
И лучезарным, и бесстрастным,
И всеобъемлющим, как ты.

Сладок мне венец забвенья темный.
Посреди ликующих глупцов
Я иду отверженный, бездомный
И бедней последних бедняков.

Но душа не хочет примиренья
И не знает, что такое страх.
К людям в ней — великое презренье,
И любовь, любовь в моих очах:

Я люблю безумную свободу!
Выше храмов, тюрем и дворцов
Мчится дух мой к дальнему восходу,
В царство ветра, солнца и орлов.

А внизу меж тем, как призрак темный,
Посреди ликующих глупцов,
Я иду отверженный, бездомный
И бедней последних бедняков.

О темный ангел одиночества,
                             Ты веешь вновь
И шепчешь вновь свои пророчества:
                             «Не верь в любовь.
Узнал ли голос мой таинственный?
                             О милый мой,
Я — ангел детства, друг единственный,
                             Всегда с тобой.
Мой взор глубок, хотя не радостен,
                             Но не горюй:
Он будет холоден и сладостен,
                             Мой поцелуй.
Он веет вечною разлукою,—
                             И в тишине
Тебя, как мать, я убаюкаю.
                             Ко мне, ко мне!»
И совершаются пророчества:
                             Темно вокруг.
О страшный ангел одиночества,
                             Последний друг,
Полны могильной безмятежностью
                             Твои шаги.
Кого люблю с бессмертной нежностью,
                             И те — враги!

О бледная луна
Над бледными полями!
Какая тишина —
Над зимними полями!
О тусклая луна
С недобрыми очами…
Кругом — покой велик.
К земле тростник поник,
Нагой, сухой и тощий…
Луны проклятый лик
Исполнен злобной мощи…
К земле поник тростник,
Больной, сухой и тощий…
Вороны хриплый крик
Из голой слышен рощи
А в небе — тишина,
Как в оскверненном храме…
Какая тишина —
Над зимними полями!
Преступная луна,
Ты ужасом полна —
Над яркими снегами!..

Отцы и дети, в играх шумных
Всё истощили вы до дна,
Не берегли в пирах безумных
Вы драгоценного вина.
Но хмель прошел, слепой отваги
Потух огонь, и кубок пуст.
И вашим детям каплей влаги
Не омочить горящих уст.
Последним ароматом чаши —
Лишь тенью тени мы живем
И в страхе думаем о том,
Чем будут жить потомки наши.

О Винчи, ты во всем единый:
Ты победил старинный плен.
Какою мудростью змеиной
Твой страшный лик запечатлен!
Уже, как мы, разнообразный,
Сомненьем дерзким ты велик,
Ты в глубочайшие соблазны
Всего, что двойственно, проник.
И у тебя во мгле иконы
С улыбкой сфинкса смотрят вдаль
Полуязыческие жены,—
И не безгрешна их печаль.
Пророк, иль демон, иль кудесник,
Загадку вечную храня,
О Леонардо, ты — предвестник
Еще неведомого дня.
Смотрите вы, больные дети
Больных и сумрачных веков:
Во мраке будущих столетий
Он, непонятен и суров,
Ко всем земным страстям бесстрастный,
Таким останется навек —
Богов презревший, самовластный,
Богоподобный человек.

Больной, усталый лед,
Больной и талый снег…
И всё течет, течет…
Как весел вешний бег
Могучих, мутных вод!
И плачет дряхлый снег,
И умирает лед.
А воздух полон нег,
И колокол поет.
От стрел весны падет
Тюрьма свободных рек,
Угрюмых зим оплот —
Больной и темный лед,
Усталый, талый снег…
И колокол поет,
Что жив мой бог вовек,
Что Смерть сама умрет!

Без веры давно, без надежд, без любви,
О, странно веселые думы мои!
Во мраке и сырости старых садов —
Унылая яркость последних цветов.

Не плачь о неземной отчизне,
И помни: более того,
Что есть в твоей мгновенной жизни,
Не будет в смерти ничего.

И жизнь, как смерть, необычайна…
Есть в мире здешнем — мир иной.
Есть ужас тот же, та же тайна —
И в свете дня, как в тьме ночной.

И смерть и жизнь — родные бездны:
Они подобны и равны,
Друг другу чужды и любезны,
Одна в другой отражены.

Одна другую углубляет,
Как зеркало, а человек
Их съединяет, разделяет
Своею волею навек.

И зло, и благо — тайна гроба.
И тайна жизни — два пути —
Ведут к единой цели оба,
И всё равно, куда идти.

Будь мудр, — иного нет исхода.
Кто цепь последнюю расторг,
Тот знает, что в цепях — свобода
И что в мучении — восторг.

Ты сам — свой бог, ты сам — свой ближний,
О, будь же собственным творцом,
Будь бездной верхней, бездной нижней,
Своим началом и концом.