Максим Рыльский - Стихотворения и поэмы

Приношу я тебе наболевшего сердца дары,
Я кладу свое сердце в крови и горячке: бери!
Я печаль и усталость тебе оставляю у ног,
             Это — всё, что одной лишь тебе я сберег.

Я не знаю, правдивы ли милые эти уста,
Я не знаю тебя, не пойму, может, ты и не та,
Ты приснилась мне в странном и путаном сне,
             Может быть, ты роднее других, может — нет.

Седины ты коснулась моей, и вдруг голос поплыл:
«Ах, подумать лишь только, не знаю, каким же ты был?»
             Был шатеном я, милая, был молодым,
Глупым был — и, боюсь, до сих пор я остался таким.

Я изменял тебе или искал отраду,
Ты знаешь это. В каждом карем взгляде,
И в черном, в синем я всегда ловлю
Сокрытое: «Ты любишь ли?» — «Люблю».

В моей измене всё звенит тобою,
Всё полнится, как паводок весною,
В улыбках губ чужих — сияла ты,
И каждый грех — мученье чистоты.

Ты в ревности и в зависти такой,
Лишь брошу взгляд я женщине другой,
Что через улицу легко скользнет одна,
Как мотылек, — я думаю: она!

Ведь это ты! Подумай, в самом деле,
Не две души в моем гнездятся теле,
А сотня целая, они всегда в борьбе,
И для тебя одной, и все они — в тебе.

Ты, милая, не только друг желанный,
             Ты жизнь и смерть!
             Когда у Дон-Жуана
Гость Каменный заставил стынуть кровь,
Он обессмертил смертию любовь.

Любить двоих — одна душа не властна.
А всех любить — возможно ль, не дивясь?
Быть может, станет статуей прекрасной
В моих руках бесформенная грязь?

А может быть, лишь оправдать хочу я
Изысканным хитросплетеньем слов
Того, кто в женских снах твоих кочует
И в черный гнев день впеленать готов?

Всё это, может быть, литература,
И призрак мук лишь в вымысле простом,
И без причины чьей-то тенью хмурой
Грусть промелькнула на лице твоем?

Поэт пьянеет от простого звука,
Из несуразиц жизнь плетет, шутя…
Ну, приложи мне к сердцу тихо руку,
Вот так. Спокойно. Я — твое дитя.

Я пришел усталый, обессилев,
Молчаливый, мертвеца страшней,
Не молил, не плакал, не просил я…
Я сказал лишь: обогрей.

Стены хаты молчаливы стали,
Только сердце — чье же? — билось здесь.
А над крышей ласточки летали,
Щебетали, пели: счастье есть!

Голову склонил я на колени.
Как во сне, и уверяю вас, —
Я не знаю: будут ли мгновенья
У меня такие, как сейчас.

Ласточки и дети за окном,
Жизнь повита синим-синим сном,
Гром далекий, тучки легкий дым,
Салютует он глазам твоим.

Я тебя не знаю — ну а ты?
Ты мои порывы и мечты,
О которых в письмах я писал,
Понимала? Я не понимал.

Забелели руки — два крыла,
Мгла грозою синею пришла,
Только жарких уст немой привет —
Мне на первое письмо ответ.

             Я обидел тебя. Я сказал
Те слова, что скрывают от всех, затаившись,
             И прожгла вдруг рукав мне слеза,
             Со щеки твоей тихо скатившись.

             Ох, слеза не одна! Много их —
             Не сочту этих слез я у милой.
Я сказал те слова — и раскаялся вмиг…
             Только их не сказать я не в силах.

Нет, ничто не умрет во Вселенной,
В ней малейший останется звук,
Через тысячу лет непременно
К нам вернется пожатие рук.

Горечь та, что меня отравила,
Счастьем станет во внуке моем,
И слова отзовутся стокрыло
Тишиной, обернувшейся в гром.

Все влюбленные вечно бесстрашны:
Только больше им болей да мук…
«Так вонзай же, мой ангел вчерашний,
В сердце острый французский каблук»[30].