НОГИ
В Париже
по Rue St-Honoré,
и в синие сумерки
проходил,
где спит на пляжах
витрин-морей
вещь-змея
и вещь-крокодил.
В стекле —
фарфоровый свет грудей,
фаянсовых рук,
неживых людей,
розовой резины
тягучая мазь
на женщинах
из пластических масс.
Я подошел
к одной из витрин.
В вывеску
вписывались огни,
стекло зеркальное,
а внутри
ящик
и две золотых ноги.
Чулка тончайшего
чудо-вязь
и ноги без туловища,
одни,—
не воск,
не дерево,
не фаянс.
Живые —
вздрагивали они!
Звездам
пора уже замерцать,
созвездья
вползают на этажи;
женщина в ящике
ждет конца
и несколько франков
за эту жизнь.
Вздрогнули мускулы
под чулком,
и дрожь эту
каждый увидеть мог…
Родиться не стоило
целиком,
чтоб жить
рекламного парой ног.
Но нечего делать,
торговый Париж
спускает шторы,
вдвигает болты;
Париж
подсчитывает
барыш
за женские ноги,
глаза
и рты.
Поднят на крышу
кометный хвост,
гаснут слова
и дрожат опять,
кто спать в постель,
кто спать под мост,
а кто
еще одну ночь не спать…
Я эту витрину
ношу в мозгу,
той дрожи
нельзя замять и забыть;
я, как спасение,
помню Москву,
где этого нет
и не может быть.
Вот Пер-Лашез,
мертвый Париж,
столица плит,
гранитных дощечек,
проспекты часовен,
арок и ниш,
Париж усопших,
Париж отошедших.
Мать
припала к ребенку,
застыв,
физик —
с гранитной ретортой.
Сырые
фарфоровые цветы
над надписью
истертой.
С каменной скрипкой
стоит скрипач
у камня-рояля
на кладбище.
Надгробья
готовы грянуться в плач
Шопеном
траурных клавишей.
Писатель,
с книгой окаменев,
присел
на гранит-скамью.
И вот стена,
и надпись на ней:
«Aux morts de la Commune».
Я кепку снял,
и, ножа острей,
боль
глаза искромсала, —
Красная Пресня,
Ленский расстрел,
смерть в песках
комиссаров,
Либкнехт и Роза
и двадцать шесть,
Чапаев
и мертвые Вены
всплывали на камне
стены Пер-Лашез,
несмыты,
неприкосновенны.
Кладбищенский день
исчерна синел,
и плыли
ко мне в столетье
венки из бессмертников
на стене,
«Jeunesse Communiste»
на ленте…
На новом
радиусе
у рельс метро
я снова
радуюсь:
здесь так светло!
Я будто
еду
путем сквозным
в стихи
к поэту,
на встречу с ним!
Летит
живей еще
туннелем вдаль
слов
нержавеющих
литая сталь!
Слова
не замерли
его руки,—
прожилки
мрамора —
черновики!
Тут
в сводах каменных
лучами в тьму
подземный
памятник
стоит — ему!
Не склеп,
не статуя,
не истукан,
а слава
статная
его стихам!
Туннель
прорезывая,
увидим мы:
его
поэзия
живет с людьми.
Согретый
множеством
горячих щек,
он
не износится
и в долгий срок.
Он
не исплеснится!
Смотрите — там
по строчкам−
лестницам
он сходит сам.
Идет,
задумавшись,
в подземный дом —
в ладонях
юноши
любимый том!
Пусть рельсы
тянутся
на сотни лет!
Товарищ
станция,
зеленый свет!
Землей
московскою
на все пути,
стих
Маяковского,
свети,
свети!
На станцию
«Земная ось»
поедем,
не сегодня —
днями!
Она стоит
немного вкось,
воображаемая
нами.
Она в уме,
и, как залог,
она мне раз в неделю
снится;
о ней
завязан узелок
и в книжке
загнута страница.
Я узел развяжу
платка,
спокойно
к полюсу спланирую,
на ледяную гладь
катка,
и вам оттуда
промолнирую:
«Благополучно
прилетел,
читайте
„Комсомольской правде“.
Хорош
погоды бюллетень.
Спешу.
Целую.
Телеграфьте.
Встречайте.
Прилетим в восьмом.
Легко пробили
туч осаду.
Люблю.
Подробности письмом.
Везу моржонка
зоосаду».
Там,
чтобы ось была взаправдашной,
мы сами
в землю вбили ось,
и знамя
над землею радужной
на вечном стержне
поднялось.
Мы видим
с птицы широченной
все краски
северной красы,
и днем и ночью
шар ученый
все ходит
вкруг своей оси.
Отсюда будет
очень близко
лететь к Москве
и к Сан-Франциско.
И, может быть,
поэт Тычина,
в кабине светлой
сидя чинно,
посмотрит вкось
и скажет:
«Ось,
яка вона,
земная ось!»
Она в уме,
и, как залог,
она мне раз в неделю
снится;
о ней
завязан узелок
и в книжке
загнута страница.
