Ознакомительная версия. Доступно 3 страниц из 15
С журавлями
Эй Фредис ты вернешься с журавлями (пусть филателисты и эсперантисты приходят рыболовы разводят пусть руками свидетельствуя) эй Фредис ты вернешься с журавлями (как странно но ведь так дух прея удобряет землю и если прошлый год был дух силен то следующему году зеленеть) эй Фредис возвращайся с журавлями (дух нищ ему покоя нет он искушаем но идет свидетельствуя) эй Фредис ты вернешься по весне (все фразы пляшут словно кочки под ногами но без костей язык и лив привязывает к твоему колену лодку пробуждайся дух исполнись жажды в декабре бунтуй и жги зарницы) безумный дон Альфредо с журавлями к нам вернись.
Брат трупный запах идет от скучных ты на улицу беги.
(Дон Альфредо Кемпе по небу идет.)
Все смотрят в стену в рот все ищут нет ли фиги они и есть те будущие что грядут за нами но ни рук ни ног у них а только туша в туше дырка берегись той прорвы на улицу беги.
(Безумный Фредис Кемпе по небу идет.)
Не чешутся ни руки ни язык (все к черту! энтропия!) ничем их не уесть молчат угрюмо а ты чего расселся на улицу беги.
(Сам Альфред Альберт Юрис Екаб Юлий Павел следом Кристап с ними Август Фрицис Кемпе по небу идет бряцают шпоры.)
Душа о мыле стонет, скользкий пол смердит, заныла в сапоге нога и хочет пены Ян.
Залито пивом платье, немыта рожа, рот мой черен, камнем чешет черт лопатки, медведь об угол трется.
Скачет царский сын и просит осьмушку мыла за полцарства Ян, эй Ян.
Тонет конюшня в жиже, соль жжет плечи, на каждой балке висну, задыхаюсь Ян.
Доспехи рыцарей рублю, рубахи смердов, вши меня заели эй, Ян.
Стоит на белых холмах Рига, мухи жужжат, вливается в Двину ручей и в муках дохнет рыба эй, Ян.
Прет солнце в небо, уже одиннадцать пробило в немецких землях, в зените встало время, ищет мыло палач.
На колесо ведут меня, на дыбу, вошь из бороды сбежала Ян.
Кто за окном стучит сегодня спать хочу.
Заплаканы глаза но солнце лезет в небо пусть скачет меньший брат пусть вьется жеребец.
Смеется воевода: нет.
Вот и остается – тот плащ из тех метелок овса тот шлем из тех цветов гороха много лет пройдет.
I
Ежели хочешь, Франц, возвращайся в Ригу.
Только не в сапогах (сапоги с тебя мертвого стащим).
Франц, возвращайся в Ригу. Ясный перец, ты хочешь в Ригу – ведь другой такой нет.
Надуйся и приходи.
Хвались, сколько влезет, что ты Ригу строил, что ты на шпиль Петру насадил петушка.
Потом покажи, на что годен. Ежели на что-то путное, то по рукам.
Я знаю, ты хочешь в Ригу. Снова май, нахтигаль распелся.
II
Франц, босиком возвращайся в Ригу.
Стихотворение об одном немце
Сырой занозой штык влезает в сердце.
Хрипом сорвались слова с тевтонских губ на землю сырую сорвался тевтонский лоб моей землею стал.
Тевтонская душа идет домой веселым странником мурлычет тихо песню печальным Рейном нам не по пути.
Стихотворение о безумной жажде
Год девятнадцатый и за зубами не язык а вот такие пироги мы гадов бьем брань зреет как чирей у Бога в ухе на пруссов Юрис Церс идет задохся шаг нетверд в руках винтовка целит целит а линзы толстые и губы жирные смеются я латыш я вечно любить хочу на землю падает и любит любит Янис Буш идет он каждой бочке затычка целит целит очками оседлан шнобель я латыш я вечно хочу на землю падает и вечно вечно Федька идет Сазонов скользкий как сазан и пышный как фазан идет жиган с форштадта рижский парень я латыш ведом гигантским духом где глаз на лбу там огненный плевок на землю падает ведомый духом встает Сазонов идет и обирает горстью кровь эй мимо черных чаш зеленым долом по снегу талому летят ребята и Францис Упениекс и Улдис Лейнерт парень ты лети и честь копи и желчь чтоб не остаться с носом парень ни хрена копить не надо парень я латыш я вечно драться хочу из прусса душу вытрясу из аксельбантов царских вырву жабры я латыш я вечно тобой ведом я твой не страшно ты осеннее шальное утро я вечно петь хочу остер хмель смерть тупа и жизни не жаль достать бы пруссака и астру красную одну такую астру крик сохнет с астры сходит цвет по животу и по рукам на нет.
В Риге парни мост мостили под забором ели-пили били крепко без обмана в ружьях расцвели тюльпаны
чмокнул Минну чпокнул жбаны не доплелся до дивана краны ржавы песни странны в ружьях алые тюльпаны
их Господь хранит в дороге им земля целует ноги лбы крепки глаза туманны в ружьях синие тюльпаны
парню девка утром рано подарила два тюльпана губы пряны ночи пьяны в ружьях белые тюльпаны
как по тонкому по льду мертвых под руку веду песни ветром в зоб надуло
что там за тюльпаны в дулах
Челюсти голы явился не вовремя видно буквы с эмали осыпались язык показали моего «здравствуй» не знают и кукиш.
Шпоры звякнули слышу подковы стукнули в бурдючке сусло залопотало ползет по усам в рот не хочет рядом мальчишка все говорит говорит.
Кукиш.
Черный хряк ощетинился чурбачком на пути дерево не дает тени.
Крепость не впустит гора отвернется одно имя записано было попусту роюсь в карманах как руки у вора чешутся десны.
Молчит в темноте колокольчик на шее ягненка.
Кукиш.
I
Волнам не ведом Янов день. Рать герцогства, соленый гребень, едкий птичий говор, ай, далеко Двина с ее садами и наречьями (вниз по течению: из тех хрустальных кубков, лишь из тех хрустальных кубков!), у этих вод легко принять и потерять, шар обдуваем ветром, ну, завязь Иисуса, споро лив гребет, вопит на рейде чайка, ой, сколь древн птиц – допрежь земь создал Бог! сойтись недолго, впрочем, в бутылке бульки славные, стаканы дружат – пир в зобу; ну, момент истины здесь, в наилучшем мире.
II
Волнам не ведом Янов день, наш Бог по ним не ходит (что скажет унесенный далеко судьбой и кораблями?), не зевай, шмель! жар поднимается от печек и от свечек, от витражей, наречий, ты вправе, герцогство, и суетится шмель.
«Ребе в пляс, в пляс, в пляс...»
Ребе в пляс, в пляс, в пляс,
Ребе раз, раз, раз.
Ребе скок, скок, скок —
Стар Адам, да молод Бог.
Ребе каплю в оборот —
Боженька, что смотришь в рот?
Ребе пьет, ребе пьет —
Дождь-то льет, а гром-то бьет.
Уговор дороже драхм!
Небо в крап – и ребе в храп.
«Как улочки забавны вновь...»
Как улочки забавны вновь,
Как весел весь народец,
И денежка из давних снов
Здесь прилавкам бродит.
Ах, как легко на сцене той
Мои сгорают свечи,
И спорят с Откровением
Там на моем наречье.
Хоть просыпаясь, плачу я,
Зато смеюсь во сне так,
Что полны мои ящички
Приснившихся монеток.
«Суй кутенка в корзину бабка...»
Суй кутенка в корзину бабка,
Брось мусолить Коран свой, шапка!
Что, какие стихи, не парься,
Пенься, штоф, поросенок, жарься!
Ты веревочкой мне не вейся,
Вечность, прочь! Самобранка, действуй!
Ну к чему тут музыка, дочка?
Юбка, мнись, отодвинься, кочка!
Агнец, чаша, хлеб в вине,
Им воздастся, но не мне.
Здесь не кровь, а просто мед,
Под окном Иуда ждет.
Сыр и серп вступают в брак,
Остальное сказки, брат?
Чаден, сперт пасхальный дух!
В третий раз кричит петух.
Раз имам меня спросил, спросит
вдруг иван: правда ли, что в вас Мессия,
или вы – обман? Но в столбцах заплесневелых
выдоенные кем-то пущены мы вдело. Выдуманные,
что несемся в маскхалатах, как в халатном сне, Пецис,
Йецис, Макс&Мориц, веселы, как снег, не на той войне мы
стынем, с нами пополам сам не хочешь ли в пустыню, алейкум’-с-салам!
но к твоим колготкам белым, выдуманная, карабин несу с прицелом,
выдуман и я; Алла’ алим, байты биты белые во мне, с кем
за Ригу будем квиты, на какой волне? что в твоем мне
делать свитке, ангел Азраил, обобрав меня до нитки,
мой свинец остыл, как же быть? А веселиться,
всем нам жестко стлать: «Исполать вам,
виселицы!» – «Тебе исполать!»
«Я нес глагол давно и подвернул лодыжку...»
Я нес глагол давно и подвернул лодыжку,
держал я слово, но подвела одышка,
как в финской бане пар, не мóя, нёбо сушит,
так мотыльков угар немóе небо тушит,
чужой контекст кипит
в пустых руках, что стигмы,
грамматика вопит
без парадигмы,
дрожат губенки, врут: вдруг лопнут;
на камне выбит слог,
Бог – вот он.
Веди слонов от Инда, прись табунами из Китая ордой, вот-вот нас одолеет Саладин, мост за мостом, за замком замок тлеют, oh pretre Jean, давай же, с полдня или полночи, форсируй Нил или Тигр и Евфрат, нас Саладин вот-вот. Ты где запропастился, Престер Джон?
Умру, не увидав Господня гроба, но Акру удержу, я Акру удержу, давай же, вызволяй крест, что на моем плаще, ты где запропастился? ин шаа’а-л-ЛааИ, ты должен, Престер Джон.
Нью-Йорк, и шестьдесят какой-то год. Он в лавке латыша. Впервые со смерти матери. «Янка, здравствуй! Ты где запропастился?» Он берет брошюру из Риги. Тонут страницы в длинных черных пальцах.
«Есть особый любовный час...»
Ознакомительная версия. Доступно 3 страниц из 15
