Песнь двадцать пятая
Восхождение в круг седьмой — Круг седьмой — Сладострастники 1
Час понуждал быстрей идти по всклону,
Затем что солнцем полудённый круг
Был сдан Тельцу, а ночью — Скорпиону;[921]
4
И словно тот, кто не глядит вокруг,
Но направляет к цели шаг упорный,
Когда ему помедлить недосуг,
7
Мы, друг за другом, шли тесниной горной,
Где ступеней стесненная гряда
Была как раз для одного просторной.
10
Как юный аист крылья иногда
Поднимет к взлету и опустит снова,
Не смея оторваться от гнезда,
13
Так и во мне, уже вспылать готова,
Тотчас же угасала речь моя,
И мой вопрос не претворялся в слово.
16
Отец мой, видя, как колеблюсь я,
Сказал мне на ходу: «Стреляй же смело,
Раз ты свой лук напряг до острия!»
19
Раскрыв уста уже не оробело:
«Как можно изнуряться, — я сказал, —
Там, где питать не требуется тело?»
22
«Припомни то, как Мелеагр сгорал,[922]
Когда подверглась головня сожженью,
И минет горечь, — он мне отвечал. —
25
И, рассудив, как всякому движенью
Движеньем вторят ваши зеркала,[923]
Ты жесткое принудишь к размягченью.
28
Но, чтобы мысль твоя покой нашла,
Вот Стаций здесь; и я к нему взываю,
Чтобы твоя болячка зажила».
31
«Прости, что вечный строй я излагаю
В твоем присутствии, — сказал поэт. —
Но отказать тебе я не дерзаю».
34
Потом он начал: «Если мой ответ
Ты примешь в разуменье, сын мой милый,
То сказанному «как» прольется свет.
37
Беспримесная кровь, которой жилы
Вобрать не могут в жаждущую пасть,
Как лишнее, чего доесть нет силы,
40
Приемлет в сердце творческую власть
Образовать собой все тело ваше,
Как в жилах кровь творит любую часть.
43
Очистясь вновь и в то сойдя, что краше
Не называть, впоследствии она
Сливается с чужой в природной чаше.
46
Здесь та и эта соединена,
Та — покоряясь, эта — созидая,
Затем что в высшем месте[924] рождена.
49
Смешавшись с той и к делу приступая,
Она ее сгущает, сгусток свой,
Раз созданный, помалу оживляя.
52
Зиждительная сила, став душой,
Лишь тем отличной от души растенья,
Что та дошла, а этой — путь большой,
55
Усваивает чувства и движенья,
Как гриб морской, и нужные дает
Зачатым свойствам средства выраженья.
58
Так ширится, мой сын, и так растет
То, что в родящем сердце пребывало,
Где естество всю плоть предсоздает.
61
Но уловить, как тварь младенцем стала,
Не так легко, и здесь ты видишь тьму;
Мудрейшего, чем ты, она сбивала,
64
И он учил, что, судя по всему,
Душа с возможным разумом не слита,
Затем что нет вместилища ему.[925]
67
Но если правде грудь твоя открыта,
Знай, что, едва зародыш завершен
И мозговая ткань вполне развита,
70
Прадвижитель, в веселии склонен,
Прекрасный труд природы созерцает,
И новый дух в него вдыхает он,
73
Который все, что там росло, вбирает;
И вот душа, слиянная в одно,
Живет, и чувствует, и постигает.
76
И если то, что я сказал, темно,
Взгляни, как в соке, что из лоз сочится,
Жар солнца превращается в вино.
79
Когда ж у Лахезис[926] весь лен ссучится,
Душа спешит из тела прочь, но в ней
И бренное, и вечное таится.
82
Безмолвствуют все свойства прежних дней;
Но память, разум, воля — те намного
В деянии становятся острей.
85
Она летит, не медля у порога,
Чудесно к одному из берегов;[927]
Ей только здесь ясна ее дорога.
88
Чуть дух очерчен местом, вновь готов
Поток творящей силы излучаться,
Как прежде он питал плотской покров.
91
Как воздух, если в нем пары клубятся
И чуждый луч их мгла в себе дробит,
Различно начинает расцвечаться,
94
Так ближний воздух принимает вид,
В какой его, воздействуя, приводит
Душа, которая внутри стоит.[928]
97
И как сиянье повсеместно ходит
За пламенем и неразрывно с ним,
Так новый облик вслед за духом бродит
100
И, так как тот через него стал зрим,
Зовется тенью; ею создаются
Орудья чувствам — зренью и другим.
103
У нас владеют речью и смеются,
Нам свойственны и плач, и вздох, и стон,
Как здесь они, ты слышал, раздаются.
106
И все, чей дух взволнован и смущен,
Сквозит в обличье тени; оттого-то
И был ты нашим видом удивлен».[929]
109
Последнего достигнув поворота,
Мы обратились к правой стороне,
И нас другая заняла забота.
112
Здесь горный склон — в бушующем огне,
А из обрыва ветер бьет, взлетая,
И пригибает пламя вновь к стене;
115
Нам приходилось двигаться вдоль края,
По одному; так шел я, здесь — огня,
А там — паденья робко избегая.
118
«Тут надо, — вождь остерегал меня, —
Глаза держать в поводьях неустанно,
Себя все время от беды храня».
121
«Summae Deus clementiae»,[930] — нежданно
Из пламени напев донесся к нам;
Мне было все же и взглянуть желанно,
124
И я увидел духов, шедших там;
И то их путь, то вновь каймы полоска
Мой взор распределяли пополам.
127
Чуть гимн умолк, как «Virum non cognosco!»[931] —
Раздался крик. И снова песнь текла,
Подобием глухого отголоска.
130
И снова крик: «Диана не могла
В своем лесу терпеть позор Гелики,[932]
Вкусившей яд Венеры». И была
133
Вновь песнь; и вновь превозносили клики
Жен и мужей, чей брак для многих впредь
Явил пример, безгрешностью великий.
136
Так, вероятно, восклицать и петь
Им в том огне все время полагалось;
Таков бальзам их, такова их снедь,
139
Чтоб язва наконец зарубцевалась.
Круг седьмой (продолжение) 1
Пока мы шли, друг другу вслед, по краю
И добрый вождь твердил не раз еще:
«Будь осторожен, я предупреждаю!» —
4
Мне солнце било в правое плечо
И целый запад в белый превращало
Из синего, сияя горячо;
7
И где ложилась тень моя, там ало
Казалось пламя; и толпа была,
В нем проходя, удивлена немало.
10
Речь между ними обо мне зашла,
И тень, я слышал, тени говорила:
«Не таковы бесплотные тела».
13
Иные подались, сколь можно было,
Ко мне, стараясь, как являл их вид,
Ступать не там, где их бы не палило.
16
«О ты, кому почтительность[933] велит,
Должно быть, сдерживать поспешность шага,
Ответь тому, кто жаждет и горит![934]
19
Не только мне ответ твой будет благо:
Он этим всем нужнее, чем нужна
Индийцу или эфиопу влага.
22
Скажи нам, почему ты — как стена
Для солнца, словно ты еще не встретил
Сетей кончины». Так из душ одна[935]
25
Мне говорила; я бы ей ответил
Без промедленья, но как раз тогда
Мой взгляд иное зрелище приметил.
28
Навстречу этой новая чреда
Шла по пути, объятому пыланьем,
И я помедлил, чтоб взглянуть туда.
31
Вдруг вижу — тени, здесь и там, лобзаньем
Спешат друг к другу на ходу прильнуть
И кратким утешаются свиданьем.
34
Так муравьи, столкнувшись где-нибудь,
Потрутся рыльцами, чтобы дознаться,
Быть может, про добычу и про путь.
37
Но только миг объятья дружбы длятся,
И с первым шагом на пути своем
Одни других перекричать стремятся, —
40
Те, новые: «Гоморра и Содом!»,[936]
А эти: «В телку лезет Пасифая[937],
Желая похоть утолить с бычком!»
43
Как если б журавлей летела стая —
Одна к пескам, другая на Рифей,[938]
Та — стужи, эта — солнца избегая,
46
Так расстаются две чреды теней,
Чтоб снова петь в слезах обычным ладом
И восклицать про то, что им сродней.
49
И двинулись опять со мною рядом
Те, что меня просили дать ответ,
Готовность слушать выражая взглядом.
52
Я, видя вновь, что им покоя нет,
Сказал: «О души, к свету мирной славы
Обретшие ведущий верно след,
55
Мой прах, незрелый или величавый,
Не там остался: здесь я во плоти,
Со мной и кровь ее, и все суставы.
58
Я вверх иду, чтоб зренье обрести:
Там есть жена,[939] чья милость мне дарует
Сквозь ваши страны смертное нести.
61
Но, — и скорее да восторжествует
Желанье ваше, чтоб вас принял храм
Той высшей тверди, где любовь ликует, —
64
Скажите мне, а я письму предам,
Кто вы и эти люди кто такие,
Которые от вас уходят там».
67
Так смотрит, губы растворив, немые
От изумленья, дикий житель гор,
Когда он в город попадет впервые,
70
Как эти на меня стремили взор.
Едва с них спало бремя удивленья, —
Высокий дух дает ему отпор, —
73
«Блажен, кто, наши посетив селенья, —
Вновь начал тот, кто прежде говорил, —
Для лучшей смерти черплет наставленья!
76
Народ, идущий с нами врозь, грешил
Тем самым, чем когда-то Цезарь клики
«Царица» в день триумфа заслужил.[940]
79
Поэтому «Содом» гласят их крики,
Как ты слыхал, и совесть их язвит,
И в помощь пламени их стыд великий.
82
Наш грех, напротив, был гермафродит;
Но мы забыли о людском законе,
Спеша насытить страсть, как скот спешит,
85
И потому, сходясь на этом склоне,
Себе в позор, мы поминаем ту,
Что скотенела, лежа в скотском лоне.[941]
88
Ты нашей казни видишь правоту;
Назвать всех порознь мы бы не успели,
Да я на память и не перечту.
91
Что до меня, я — Гвидо Гвиницелли;[942]
Уже свой грех я начал искупать,
Как те, что рано сердцем восскорбели».
94
Как сыновья, увидевшие мать
Во времена Ликурговой печали,
Таков был я, — не смея показать, —
97
При имени того, кого считали
Отцом и я, и лучшие меня,
Когда любовь так сладко воспевали.[943]
100
И глух, и нем, и мысль в тиши храня,
Я долго шел, в лицо его взирая,
Но подступить не мог из-за огня.
103
Насытя взгляд, я молвил, что любая
Пред ним заслуга мне милей всего,
Словами клятвы в этом заверяя.
106
И он мне: «От признанья твоего[944]
Я сохранил столь светлый след, что Лета
Бессильна смыть иль омрачить его.
109
Но если прямодушна клятва эта,[945]
Скажи мне: чем я для тебя так мил,
Что речь твоя и взор полны привета?»
112
«Стихами вашими, — ответ мой был. —
Пока продлится то, что ныне ново,[946]
Нетленна будет прелесть их чернил».
115
«Брат, — молвил он, — вот тот[947] (и на другого
Он пальцем указал среди огней)
Получше был ковач родного слова.
118
В стихах любви и в сказах[948] он сильней
Всех прочих; для одних глупцов погудка,
Что Лимузинец[949] перед ним славней.
121
У них к молве, не к правде ухо чутко,
И мненьем прочих каждый убежден,
Не слушая искусства и рассудка.
124
«Таков для многих старых был Гвиттон[950],
Из уст в уста единственно прославлен,
Покуда не был многими сражен.
127
Но раз тебе простор столь дивный явлен,
Что ты волен к обители взойти,
К той, где Христос игуменом поставлен,
130
Там за меня из «Отче наш» прочти
Все то, что нужно здешнему народу,
Который в грех уже нельзя ввести».
133
Затем, — быть может, чтобы дать свободу
Другим идущим, — он исчез в огне,
Подобно рыбе, уходящей в воду.
136
Я подошел к указанному мне,
Сказав, что вряд ли я чье имя в мире
Так приютил бы в тайной глубине.
139
Он начал так, шагая в знойном вире:
«Tan m'abellis vostre cortes deman,
Qu'ieu no me puesc ni voill a vos cobrire.
142
Ieu sui Arnaut, que plor e vau cantan;
Consiros vei la passada folor,
E vei jausen lo joi qu'esper, denan.
145
Ara vos prec, per aquella valor
Que vos guida al som de l'escalina,
Sovenha vos a temps de ma dolor!»[951]
148
И скрылся там, где скверну жжет пучина.
