Искусство быть собой
Смотри как ночных фонарей огни
разрывают тьму,
что накрыла город,
в котором тебе
никогда не стать таким как они.
И, говоря по совести,
ты должен быть этим горд.
Ты не унижался
и никого ни о чем не просил,
нарочно не заводил влиятельных знакомств.
Неоднократно судьба,
чтобы ты мог подняться,
немного сил
швыряла тебе,
как собаке швыряют кость.
Ты поднимался,
с одежды отряхивал пыль
и продолжал идти
своей
извилистой тропой…
Со временем ослаб
твой юношеский пыл,
но ты должен быть горд,
что всегда оставался собой.
Не горячись, что кому-то позволено,
а тебе — нет,
ведь быть таким, как они, до безумия страшно…
Скоро фонари
разом погасят свой свет
и сегодняшний день
автоматически
перейдет во вчерашний.
«Где чем больше отдаешь…»
Где чем больше отдаешь — больше должен,
где рекой текут грехи безрассудства,
голос страха многократно умножив,
дни мелькают чередою присутствий.
Где не в силах вещь отбрасывать тени,
где ни жалости, ни боли, ни фальши,
благородство утопает в сомненьях…
Просто мы там становимся старше.
«Мир смотрит на меня в прицел окна…»
Мир смотрит на меня в прицел окна,
через которое я вижу только темень.
Я ощущаю — движется волна,
степенно нарастающая. Время,
увлекшись некой тайною игрой
и ко всему вокруг индифферентно,
кривя усмешку, пробует порой,
крутить назад живую киноленту.
Тогда и устремляются глаза
в уже давно ушедшую реальность
и мысли позабытые назад
спешат, слегка утратив актуальность.
Многомиллионный город пожирал людей.
Чахоточные автомобили плевались газом.
Термометры обнаруживали свой предел.
Тяжелое солнце чудом не сваливалось наземь.
Проклятый ветер нес пыль в глаза.
Бездомный пес был, как видно голоден.
Парадное дома заманивало назад.
Городские часы прогремели полдень.
Выгоревшая листва в городском саду
заставляла вспомнить, что жизнь не вечна…
В общественном транспорте — точно в аду,
но в аду вам не скажут: «Слезайте, конечная».
Поднимал, но после снова ронял.
Не могу курить — и так все в дыму.
Даже ангел, что меня охранял
Одиноко улетает во тьму.
За грехи мои Господь не простит.
Все уходят, так уж заведено.
Я сжимаю угол неба в горсти,
Чтобы лил оттуда дождь ледяной.
Вездесущий, я прошу, расскажи
Про веселую свою круговерть.
Можно даже зачеркнуть
Слово «жизнь».
Но никак не зачеркнешь
Слово «смерть».
Потому и мысли влево влекут.
Не хватает сил поднять якоря.
Из окна на землю — восемь секунд.
Из окна на небо — не проверял.
Мария!
Пески, но, несмотря на это,
глядят сотни глаз, покрытых пеплом.
Продают сигареты, печенье и газеты.
Солнце ослепло.
Традиционных забав утешенье весомо.
Не глядя на запад, находясь на востоке,
испарился оазис.
Но иногда вижу сон:
он вновь появился.
Терзает истома.
Мария!
Я давно не читал писем.
Неделю не брился.
Спокойным был прошлым летом.
Жара — есть первичный источник истин.
Я очень жду твоего ответа.
Мария!
Надо, чтобы боль стихала,
открутить голову
страдания змею…
Написать тебе лучше б стихами.
Жаль,
стихов писать не умею.
«В комнате, напоминающей тюремную камеру…»
В комнате, напоминающей тюремную камеру
можно прожить
черт знает какую жизнь,
пройтись по половицам, не трогая стен руками,
забывая сравнительные характеристики
правды и лжи,
ни с одной из сторон света
не вступая в противоречия,
не ощущая присутствия соседей,
не ожидая гостей,
забывая правила произношения русской речи,
наплевав на все,
замечая округлости стен,
пытаться выбросить из головы
внезапно возникший сюжет,
помня, что искусство — тоже краеугольный камень…
Только здесь нет разницы между словами «да» и «нет»,
в комнате, напоминающей тюремную камеру.
Триптих «Сколько раз я смотрел на мир»
Как давно я топчу — видно по каблуку.
Joseph Brodsky
I
Сколько раз я смотрел на мир —
видно по воспаленным зрачкам,
сколько писал —
по пятнам чернил на моих ладонях.
Тщетно борюсь со временем, —
пока оно выигрывает по очкам.
Не улететь от судьбы на Венеру,
ибо она даже там догонит.
Напрасно слова подбирает
лирически-чувственный мозг,
напрасно и тело надеется,
что избежит могилы.
Душа жаждет света,
как наркоман жаждет нескольких доз,
но после еще и еще…
И остановиться
уже не в силах.
II
Друг с другом
ни капли не схожи осенние вечера,
однообразие вносит
похожесть твоих настроений:
думать про завтра сложнее, чем про позавчера;
существованье сложнее любых уравнений;
То же и дом,
будто камера для одного,
ибо времени много,
но недостает пространства.
Плитой обстоятельств задавлен,
и потому в этот год,
можно похоронить иллюзии о далеких странствиях,
можно не торопиться,
задачу, всё взвесив, решить,
почувствовать, что сердце твое
добротой преисполнено…
скорее по зову
собственной еще не остывшей души,
а вовсе не из-за боязни
после смерти попасть в преисподнюю.
III
Здесь часто
глаза слезятся от снега,
в затерянном мире
людских одиночеств,
где виден оскал
двадцать первого века,
слышны отголоски
фальшивых пророчеств.
Скорее всего,
не настало время
чтобы просто вернуться
туда, где звонко
щебечут птицы
и кроны деревьев
мешают видеть линию горизонта.
До бессмертия десять шагов,
но не в силах пройти и пяти,
ты всю жизнь говорил с пустотой,
безысходного века найденыш.
Ты учился ходить, не оставив следов,
и сожженный фитиль
странной памяти лет,
угасая,
забрал у тебя
то, что помнишь.
До бессмертия десять шагов.
Умоляю тебя, не молчи!
Положи на ладонь городов
хоть немного
того, что осталось…
Безвозвратно уходишь во тьму
запоздалым трамваем в ночи
ото всех,
от себя самого
ощущая усталость.
«Больное поколение томится…»
Больное поколение томится,
как в духоте трамвая в летний полдень.
Так мотыльки на пламени сгорают.
Надежды есть, но нет конца мученьям…
Им говорили: «время — лучший доктор».
Но доктор, видимо, уже профнепригоден.
И, видимо, учиться на ошибках —
не самый лучший способ обученья.
Зарисовка про одиночество
Курю в одиночестве, вспоминая былой уют,
помню, что даже стальные нервы
со временем станут ржавыми…
Радио заиграет только через сорок минут
гимн некогда Великой,
но по-прежнему
непонятной умам всего мира
Державы.
