Кит, который был Честертоном
Гилберт Кит Честертон (1874–1936) – один из лучших английских писателей XX века, автор романов и детективных рассказов, неподражаемый эссеист и отличный поэт. Честертон был человеком консервативных, порой утопических взглядов, он сильно сомневался в прогрессе человеческого рода, с ностальгией оглядываясь на баснословные времена «доброй старой Англии». Поэзия нонсенса была для него – так же, как и для Хилэра Беллока, с которым они много лет дружили, – жанром, в котором писатель дебютировал. Сборник «Шутки седобородых» (1895), вопреки своему названию, написан двадцатилетним автором и посвящен другу юности Эдмунду Клерихью Бентли, чье «среднее имя», между прочим, стало термином для обозначения особого жанра абсурдной поэзии «клерихью», который Бентли с Честертоном изобрели и в котором немало преуспели.
Многие из самых знаменитых стихов Честертона содержатся в тексте его романа «Перелетный кабак», откуда нами взята «Песня Квудля» (напомним, что Квудль – имя собаки). Юмористические стихотворения Честертона разнообразны по жанру – комические баллады, пародии, шутки, сатира, романтическая ирония, но уклон к безудержной фантазии, к нонсенсу для него весьма характерен. Недаром У. Х. Оден, впервые прочтя «Шутки седобородых», заметил, что они относятся к «лучшим, чистейшим образцам английской поэзии нонсенса», а несколько далее высказался еще сильнее: «Я не могу назвать ни одного комического стихотворения Честертона, которое не было бы своего рода шедевром» («triumphant success»).
Гилберт Кит Честертон. Фото Е. Х. Миллса, 1909 г.
Драгоценное свойство Честертона в том, что все в нем органично, серьезное является естественным продолжением смешного, и наоборот; поэтому у него могут быть стихи, начинающиеся как чистый нонсенс, а кончающиеся как нормальные романтические стихи. Ему не нужно надевать маску – он сам стал неким цельным, неразложимым характером: облик слился с сутью.
С годами фигура Честертона приобрела некоторую солидность, даже монументальность. Не изменились лишь его моментальная реакция, юмор, неистощимость экспромтов, стихотворных шуток. Он был также прекрасным рисовальщиком, иллюстрировавшим не только собственные стихи, но и некоторые книги своих друзей (например Беллока).
Кроме стихов в подборку Честертона включен и его научный» опус под названием «Помидор в прозе и в поэзии» – нонсенс в стихах и прозе, пародирующий и ученых критиков, и якобы цитируемых в сочинении авторов.
Гилберт Кит Честертон (1874–1936)
Мы были не разлей вода,
Два друга – я и он,
Одну сигару мы вдвоем
Курили с двух сторон.
Одну лелеяли мечту,
В два размышляя лба;
Все было общее у нас –
И шляпа, и судьба.
Я помню жар его речей,
Высокой страсти взлет,
Когда сбивался галстук вбок,
А фалды наперед,
Я помню яростный порыв
К свободе и к добру,
Когда он от избытка чувств
Катался по ковру.
Но бури юности прошли
Давно – увы и ах! –
И вновь младенческий пушок
У нас на головах.
И вновь, хоть мы прочли с тобой
Немало умных книг,
Нам междометья в трудный час
Приходят на язык.
Что нам до куколок пустых!
Не выжать из дурех
Ни мысли путной, сколько им
Не нажимай под вздох.
Мы постарели, наконец,
Пора и в детство впасть.
Пускай запишут нас в шуты –
Давай пошутим всласть!
И если мир, как говорят,
Раскрашенный фантом,
Прельстимся яркостью даров
И краску их лизнем!
Давным-давно минули дни
Унынья и тоски,
Те прежние года, когда
Мы были старики.
Пусть ныне шустрый вундеркинд
Вникает с головой
В статистику и в мистику
И в хаос биржевой.
Анаши мысли, старина,
Ребячески просты;
Для счастья нужен мне пустяк –
Вселенная и ты.
Взгляни, как этот старый мир
Необычайно прост, –
Где солнца пышный каравай
И хороводы звезд.
Смелей же в пляс – и пусть из нас
Посыплется песок, –
В песочек славно поиграть
В последний свой часок!
Что, если завтра я умру? –
Подумаешь, урон!
Я слышу зов из облаков:
«Малыш на свет рожден».
Единение философа с природой
Люблю я в небе крошек-звезд
Веселую возню;
Равно и Солнце, и Луну
Я высоко ценю.
Ко мне являются на чай
Деревья и Закат;
И Ниагарский у меня
Ночует водопад.
Лев подтвердить со мною рад
Исконное родство
И разрешает Лёвой звать
По-дружески его.
Гиппопотам спешит в слезах
Припасть ко мне на грудь.
«Крепись, дружище, – я твержу, –
Былого не вернуть!»
Порой, гуляя между скал,
Встречаю я Свинью –
С улыбкой грустной и смешной,
Похожей на мою.
Гусь на меня косит зрачком,
Точь-в-точь как я глазаст.
Слон позаимствовал мой нос
И вряд ли уж отдаст.
Я знаю тайный сон Земли,
Преданье Червяка;
И дальний Зов, и первый Грех –
Легенды и века.
Мне мил не меньше, чем Жираф,
Проныра Кашалот,
Нет для меня дурных зверей
И нет плохих погод.
Люблю я в поле загорать;
А если дождь и гром,
Неплохо и на Бейкер-стрит
Сидеть под фонарем.
Зову я снег! – но если вдруг
Увесистый снежок,
С какого неба он упал,
Ребятам невдомек.
Зову я морось и туман:
Меня не огорчит,
Что кончик носа моего
В дали туманной скрыт.
Скорей сюда, огонь и гром,
И дождь, и снег, и мрак:
Сфотографируемся все
В обнимочку – вот так!
О люди-чело веки,
Несчастный, жалкий род!
У вас носы – калеки,
Они глухи навеки,
Вам даже вонь аптеки
Носов не прошибет.
Вас выперли из рая,
И, видно, потому
Вам не понять, гуляя,
Как пахнет ночь сырая,
Когда из-за сарая
Ты внюхаешься в тьму
Прохладный запах влаги,
Грозы летучей знак,
Следы чужой дворняги
И косточки, в овраге
Зарытой, – вам, бедняги,
Не различить никак.
Дыханье зимней чащи,
Любви укромный вздох,
И запах зла грозящий,
И утра дух пьянящий, –
Все это, к славе вящей,
Лишь нам дарует Бог.
На том кончает Квудль
Перечисленье благ.
О люди, вам не худо ль?
На что вам ваша удаль –
На что вам ваша удаль
Безносых бедолаг?
Средь вечных льдов, где царствует Борей,
И в сумерках саванн, под вой шакала,
На островах тропических морей
Среди скучающего персонала,
Куда б нога британца не ступала,
В хибаре сельской и во храме муз,
Под сводами таверны и вокзала
Читают «Иллюстрейтед Лондон Ньюс».[137]
Так с незапамятных ведется дней:
Еще Бенгалия не восставала,
Еще не вышел в Ротшильды еврей
И Патти на театре не блистала,
А уж почтенный предок наш, бывало,
Закурит трубку да закрутит ус
И, погружаясь в новости Непала,
Читает «Иллюстрейтед Лондон Ньюс».
Так что же я сижу как дуралей
И жду, ворочая мозгами вяло?
Ведь мне необходимо поскорей
Еще одну заметку для журнала
Придумать. За задержку матерьяла
Меня уволят – вот какой конфуз!
А там найдут другого зубоскала
Писать для «Иллюстрейтед Лондон Ньюс».
Принц! Если вдруг хандра на вас напала,
Бегите в кресло от пустых обуз,
И запалив «гавану» для начала,
Читайте «Иллюстрейтед Лондон Ньюс».
Вступление к роману Честертона «Человек, который был четвергом»
Клубились тучи, ветер выл,
и мир дышал распадом
В те дни, когда мы вышли в путь
с неомраченным взглядом.
Наука славила свой нуль,
искусством правил бред;
Лишь мы смеялись, как могли,
по молодости лет.
Уродливый пророков бал
нас окружал тогда –
Распутство без веселья
и трусость без стыда.
Казался проблеском во тьме
лишь Уистлера вихор,
Мужчины, как берет с пером,
носили свой позор.
Как осень, чахла жизнь, а смерть
жужжала, как комар;
Воистину был этот мир
непоправимо стар.
Они сумели исказить
и самый скромный грех,
Честь оказалась не в чести, –
но, к счастью, не для всех.
Пусть были мы глупы, слабы
перед напором тьмы –
Но черному Ваалу
не поклонились мы,
Ребячеством увлечены,
мы строили с тобой
Валы и башни из песка,
чтоб задержать прибой.
Мы скоморошили вовсю
и, видно, неспроста:
Когда молчат колокола,
звенит колпак шута.
Но мы сражались не одни,
подняв на башне флаг,
Гиганты брезжили меж туч
и разгоняли мрак.
Я вновь беру заветный том,
я слышу дальний зов,
Летящий с Поманока
бурливых берегов;
«Зеленая гвоздика»
увяла вмиг, увы! –
Когда пронесся ураган
над листьями травы;
И благодатно, и свежо,
как в дождь синичья трель,
Песнь Тузиталы разнеслась
за тридевять земель.
Так в сумерках синичья трель
звенит издалека,
В которой правда и мечта,
отрада и тоска.
Мы были юны, и Господь
еще сподобил нас
Узреть Республики триумф
и обновленья час,
И обретенный Град Души,
в котором рабства нет, –
Блаженны те, что в темноте
уверовали в свет.
То повесть миновавших дней,
лишь ты поймешь один,
Какой зиял пред нами ад,
таивший яд и сплин,
Каких он идолов рождал,
давно разбитых в прах,
Какие дьяволы на нас
нагнать хотели страх.
Кто это знает, как не ты,
кто так меня поймет?
Горяч был наших споров пыл,
тяжел сомнений гнет,
Сомненья гнали нас во тьму
по улицам ночным;
И лишь с рассветом в головах
рассеивался дым.
Мы, слава Богу, наконец
пришли к простым вещам,
Пустили корни – и стареть
уже не страшно нам.
Есть вера в жизни, есть семья,
привычные труды;
Нам есть о чем потолковать,
но спорить нет нужды.
Хилэр Беллок (1870–1953) – сын француза и англичанки, родился во Франции, учился в Бирмингеме и Оксфорде. Он написал около ста пятидесяти книг – исторических, географических, биографических, беллетристических, но остался в английской литературе, прежде всего, как поэт, точнее, как автор нескольких сборников абсурдных стихов, написанных в стиле черного юмора и вредных советов. «В жилу» он попал уже в самом первом из них, называемом «Книга зверей для несносных детей» (1896). Вместе с продолжением, изданным четырьмя годами позже, «Еще одной книгой зверей для совсем никудышных детей», она стала классикой английской поэзии нонсенса.
