Песнь девятая
Третье небо — Венера (окончание) 1
Когда твой Карл, прекрасная Клеменца[1248],
Мне пролил свет, он, вскрыв мне, как вражда
Обманет некогда его младенца,[1249]
4
Сказал: «Молчи, и пусть кружат года!»
И я могу сказать лишь, что рыданья
Ждут тех, кто пожелает вам вреда.
7
И жизнь святого этого сиянья
Опять вернулась к Солнцу,[1250] им полна,
Как, в мере, им доступной, все созданья.
10
Вы, чья душа греховна и темна,
Как от него вас сердце отвратило,
И голова к тщете обращена?
13
И вот ко мне еще одно светило[1251]
Приблизилось и, озарясь вовне,
Являло волю сделать, что мне мило.
16
Взор Беатриче, устремлен ко мне,
В том, что она с просимым согласилась,
Меня, как прежде, убедил вполне.
19
«Дай, чтобы то, чего хочу, свершилось,
Блаженный дух, — сказал я, — мне явив,
Что мысль моя в тебе отобразилась».
22
Свет, новый для меня, на мой призыв,
Из недр своих, пред тем звучавших славой,
Сказал, как тот, кто щедрым быть счастлив:
25
«В Италии, растленной и лукавой,
Есть область от Риальто до вершин,
Нистекших Брентой и нистекших Пьявой;[1252]
28
И там есть невысокий холм[1253] один,
Откуда факел снизошел, грозою
Кругом бушуя по лицу равнин.[1254]
31
Единого он корня был со мною;
Куниццой я звалась и здесь горю
Как этой побежденная звездою.
34
Но, в радости, себя я не корю
Такой моей судьбой, хоть речи эти
Я не для вашей черни говорю.
37
Об этом драгоценном самоцвете,[1255]
Всех ближе к нам, везде молва идет;
И прежде чем умолкнуть ей на свете,
40
Упятерится этот сотый год:[1256]
Тех, чьи дела величьем пресловуты,
Вторая жизнь[1257] вослед за первой ждет.
43
В наш век о ней не думает замкнутый
Меж Адиче и Тальяменто[1258] люд
И, хоть избит, не тужит ни минуты.
46
Но падуанцы вскорости нальют
Другой воды в Виченцское болото,
Затем что долг народы не блюдут.[1259]
49
А там, где в Силе впал Каньян, есть кто-то,
Владычащий с подъятой головой,
Кому уже готовятся тенета.[1260]
52
И Фельтро оросит еще слезой
Грех мерзостного пастыря, столь черный,
Что в Мальту[1261] не вступали за такой.
55
Под кровь феррарцев нужен чан просторный,
И взвешивая, сколько унций в ней,
Устал бы, верно, весовщик упорный,
58
Когда свой дар любезный иерей
Преподнесет как честный враг крамолы;
Но этим там не удивишь людей.[1262]
61
Вверху есть зеркала (для вас — Престолы),
Откуда блещет нам судящий бог;
И эти наши истины глаголы».[1263]
64
Она умолкла; и я видеть мог,
Что мысль она к другому обратила,
Затем что прежний круг ее увлек.
67
Другая радость,[1264] чье величье было
Мне ведомо, всплыла, озарена,
Как лал, в который солнце луч вонзило.
70
Вверху весельем яркость рождена,
Как здесь — улыбка; а внизу мрачнеет
Тем больше тень, чем больше мысль грустна.[1265]
73
«Бог видит все, твое в нем зренье реет, —
Я молвил, — дух блаженный, и ничья
Мысль у тебя себя украсть не смеет.
76
Так что ж твой голос, небо напоя
Среди святых огней,[1266] чей хор кружится,
В шести крылах обличия тая,
79
Не даст моим желаньям утолиться?
Я упредить вопрос твой был бы рад,
Когда б, как ты в меня, в тебя мог влиться».
82
«Крупнейший дол, где волны бег свой мчат, —
Так отвечал он, — устремясь широко
Из моря, землю взявшего в обхват,
85
Меж розных берегов настоль глубоко
Уходит к солнцу, что, где прежде был
Край неба, там круг полдня видит око.[1267]
88
Я на прибрежье между Эбро жил
И Магрою, чей ток, уже у ската,
От Генуи Тоскану отделил.[1268]
91
Близки часы восхода и заката
В Буджее и в отечестве моем,[1269]
Согревшем кровью свой залив когда-то.[1270]
94
Среди людей, кому я был знаком,
Я звался Фолько; и как мной владело
Вот это небо, так я властен в нем;
97
Затем что не страстней была дочь Бела,
Сихея и Креусу оскорбив,[1271]
Чем я, пока пора не отлетела,
100
Ни родопеянка, с которой лжив
Был Демофонт,[1272] ни сам неодолимый
Алкид[1273], Иолу в сердце заключив.
103
Но здесь не скорбь, а радость обрели мы
Не о грехе, который позабыт,
А об Уме, чьей мыслью мы хранимы.
106
Здесь видят то искусство, что творит
С такой любовью, и глядят в Начало,
Чья благость к высям дольный мир стремит.
109
Но чтоб на все, что мысль твоя желала
Знать в этой сфере, ты унес ответ,
Последовать и дальше мне пристало.
112
Ты хочешь знать, кто в этот блеск одет,
Которого близ нас сверкает слава,
Как солнечный в прозрачных водах свет.
115
Так знай, что в нем покоится Раава[1274]
И, с нашим сонмом соединена,
Его увенчивает величаво.
118
И в это небо, где заострена
Тень мира вашего,[1275] из душ всех ране
В Христовой славе принята она.
121
Достойно, чтоб она среди сияний
Одной из твердей знаменьем была
Победы, добытой поднятьем дланей,[1276]
124
Затем что Иисусу[1277] помогла
Прославиться в Земле Обетованной,
Мысль о которой папе не мила.[1278]
127
Твоя отчизна, стебель окаянный
Того, кто первый богом пренебрег[1279]
И завистью наполнил мир пространный,
130
Растит и множит проклятый цветок,[1280]
Чьей прелестью с дороги овцы сбиты,
А пастырь волком стал в короткий срок.
133
С ним слово божье и отцы забыты,
И отдан Декреталиям весь пыл,[1281]
Заметный в том, чем их поля покрыты.[1282]
136
Он папе мил и кардиналам мил;
Их ум не озабочен Назаретом,
Куда раскинул крылья Гавриил.[1283]
139
Но Ватикан и чтимые всем светом
Святыни Рима, где кладбище тех,
Кто пал, Петровым следуя заветам,
142
Избудут вскоре любодейный грех».[1284]
