Анна Брэдстрит - Поэзия США

         О стекла осень бьется,
         И мне открылось вдруг,
         Что я на дне колодца,
И юность канула во мрак,
         И на губах паук.

         Был воздух чуждым, словно
         Песок в мясном ряду,
Он в горле саднил, как наждак.
         А я кого безмолвно
         В пустынном зале жду?

         Над головою сизо
         Круглится потолок,
         Ни лепки, ни карниза.
И без ковра был пол не пол,
         И взгляд ничем не мог
         Насытиться. Лишь двери —
         Я их пересчитал
И ждал, чтоб кто-нибудь вошел:
         Пусть тень, по крайней мере,
         Скользнет в пустынный зал!

         Уйду! — себе сказал я, —
         Здесь осень, мрак и прах,
         Ни смерть, ни жизнь. Из зала
Уйду я в город, там огни.
         А страх — всеобщий страх.
         Опасливой улитой
         Я зал переползал,
Боясь упасть, и мчались дни,
         Я к двери полз закрытой
         Через пустынный зал.

         Но дверь была обманом:
         Ни ручки, ни замка,
         Был этот дом капканом,
И все же видел я, что дом
         По мне. Я брел века,
         А был я неизменно
         В начале всех начал.
Вдруг дверь открылась, и в проем
         Седой старик степенно
         Вошел в пустынный зал.

         Как ночью от испуга
         Не убыстряют шаг,
         Вводя в обман друг друга,
А лишь украдкой поглядят
         Сквозь беспросветный мрак —
         Так мой отец явился,
         Ни слова не сказал,
А только бросил робкий взгляд,
         Поправил плед и скрылся,
         Покинув мертвый зал.

         А следом вереницей
         Расплывчатая рать
Старух и старцев, а потом
         Сестер и братьев лица,
         И я увидел мать
         В простом домашнем платье,
         Глаз голубых овал,
Не задержавшихся на том,
         Кто к ней, раскрыв объятья,
         Шел через мертвый зал.

Большая, но не тучная Алиса
На свой закатный возраст оперлась.
Кот склабится сквозь дремлющие листья,
От гнева беспричинного трясясь.

Изменчив вечный свет над страшной рамой,
Там сгорбилась навек трава в стекле,
Застигнутая дребезжащей драмой
В неколебимой зазеркальной мгле.

Наморщив носик, умница Алиса
Весь день решает с каменным лицом,
Как подсластить последствия каприза
Каким-нибудь магическим словцом.

Окутанная вечностью двойница
Чихнуть боится: только рот скриви —
И Все-Алиса мигом раздробится
Под натиском предательской любви —

Любви к себе (земной и в Зазеркалье),
Чей холод домогается тепла,
А губы — губ своих же (не она ли
Их рассекла, уйдя во мглу стекла?).

Дитя душевного кровосмешенья,
Безвольная, как берег меловой,
Она — головоломка и решенье,
Костер с душой бесплотно-огневой:

Как в космосе, здесь ночь без дней, вернее —
День без ночей, и мир развоплощен
Так сладостно, и стынет перед нею
Ленивый прах людей, сгущенных в сон!..

Мы тоже не вернемся в мир разбитый —
Толпа теней, бесформенный поток,
Расплывчатая взвесь и монолиты,
Неисчислимой вечности итог —

Слепая пыль, которой все простилось!
Но лучше бы — о нашей плоти бог! —
Твой гнев навеки, лишь бы эта милость —
Живая боль среди земных дорог.

И от мадонны этой злость кипит моя.
Дуреха, знает ли, что все не так-то просто,
Чтоб оправдать или не оправдать уродства:
Маразм судьбы или паскудство бытия?!

И что: петля иль воля эта красота?
Благословенье ли? — Доверимся надежде,
Что и прекрасного коснется мудрость — прежде,
Чем в щель засвищет мировая пустота.

Пусть венчик радости твоей — ориентир
Там, где империи крошатся и светила.
Я улыбаюсь: — Ciao, Ciao! — через силу
И говорю, махнув рукою: — Это мир.