Анна Брэдстрит - Поэзия США

Их чада, рассеиваясь, летели, как зерна проса в сырую
                                                                             прель.
Жены их, выброшенные, как ветошь, в дальних углах
                                                             умирали где-то.
Говорили «Мистер» невесты-жены, не понимали, что
                                                      значит постель,
Утром стыдились, шелк обожали, носили ключи
                                                                     от буфета.

— Умрем в окопах, если потребуется, — Бауи из Аламо
                                                                    сказал.
И умер, левой стопой вперед — еще в броске,
                                                      в продолженье жеста:
Голова запрокинута, глаза сужены, палец на лезвии,
                                                           вниз кинжал.
— Великий джентльмен, — сказал Генри Клей. Смотри
                                            портрет Бенжамина Веста.

Или возьмите тех безымянных, от которых вообще
                                                                        ни портретов нет,
Никаких медальонов, ни перстней с печатью, хотя
                                            поломанный и заржавелый,
На чердаке или так, на земле, длинный Дечерд валяется
                                                                   много лет;
Или желтая Библия, Слово Божье, им служившая
                                                        правдой и верой.

С ангелами боролись иные — и пали возле амбара
                                                             с зерном.
Бились со зверем в себе и обманом, зная, что путь
                                              к торжеству заказан.
И также пали, кто с пеной кровавой у рта, со сломанным
                                                                кто ребром.
Как сладко слезы текли! Бродили по темной стране
                                                      со старым рассказом.

Некоторые процветали, имели черных рабов и акры и ели
                                                             на серебре,
Но помнили крик совы, вспоминали, как в сумерках
                                        пахнет паленым медведем.
Любили семью и друзей и терпели так долго, как можно
                                                      в этой дыре, —
— Но деньги и женщины — разорение, махнем
                                       в Арканзас? — Ну что же, едем!

Один из моих был земельной акулой или как пухлый
                                                           какой фолиант
С подмоченной славой. «Большой и бесформенный, как
                                     мешок с картошкой или фасолью,
Перекинутый через седло. Знает мало,
                           но проницательный», — говорят.
Так из истории он выезжает с толстой шеей и тонкой
                                                         ролью.

А этот с Шилохом воевал, стал странен, как он, ночами
                                                     скрипку терзал.
Ребята Техасом его изводили. — Будь проклят он, нет
                                ничего там! — но, вздорный,
В фургоне умчал, чтоб всем доказать, и, если хотите,
                                   свое доказал,
Когда через год — Будь проклят Техас! — опять вернулся
                                                к блевотине черной

И умер, и умерли все, и мертвы, и голоса их звенят
                                                           из тьмы,
Как последний сверчок морозной ночью, в траве
                                                      затерянный, и едва ли
Нам о выборе нашем они расскажут, умоляя лишь об
                                              одном: чтоб мы
Их старую, их прожитую жизнь — хоть словом одним
                                                        оправдали.

Склоним же над прахом их в поздний час уши сердец
                                                             своих
И, чему хотят они нас научить, постараемся научиться,
И великодушно простим недостатки и даже величие их,
Ибо дети мы их в человеческом свете и под сенью
                                           хранящей Господней десницы.