Юрий Влодов - Люди и боги

К версии о том, что Христос — человек, Влодов обращается не столь активно, но все-таки обращается. История Иисуса Христа, конечно, и поэтична, романтична, и прочее — но все равно где-то в глубине души у поэта гнездится сомнение: а правда ли все это? Существовал ли Христос на самом деле, был ли он Сыном Божьим, либо иномирцем, биороботом, и вообще — есть ли Бог? Как знать… Конечно, всему этому можно и верить, но ведь прямых-то доказательств нет, а предполагать можно что угодно. Страшно спускаться с небес на землю, отказываться от различных сказочных и чудесных версий, но…

Сомнения звучат и в стихотворении «Прогнозировал всеми фибрами…». Поэт опять поднимает вопрос о небожественном происхождении Христа:

Здесь он называет Христа никак не Богом, а просто бродягой, который в итоге был сурово наказан, потому что пошел против устоев общества, сеял смуту. Его окружение решило использовать трагическую ситуацию с выгодой для себя и продлить жизнь всей этой истории. Поэтому пошли и…

В этих стихах Влодов, отбросив всякую поэтичность и тайну, прямо и нелицеприятно говорит о том, что там, по его мнению, произошло. Вот где его неверие проявилось в полной мере. Правда, он надолго на этой версии не останавливается, так как она его как поэта мало привлекает.

И больше всего он пишет, опираясь на версию о божественном происхождении Христа. Не только потому, что это совпадает с официальной точкой зрения, а просто потому, что эта версия дает больший простор для его поэтического воображения. Все-таки Влодов в первую очередь художник, поэт, а не ученый-историк. К слову, версия с НЛО в какой-то мере им уже отработана, да и в начале девяностых она уже не столь нова, поэтому менее привлекательна для Влодова. В эти годы, в годы возвращения религии, версия о божественном происхождении Христа представляется более современной, более интересной, чем все остальные. И Влодов с воодушевлением берется писать в этом русле. Правда, версия космического появления богочеловека нет-нет да и вплетается в его повествование.

Главное внимание поэта в стихах с божественным образом Христа обращено на взаимоотношения Христа с Богом-Отцом. Отношения, конечно же, непростые и весьма далекие от идеальных. Христос в стихах Влодова не хочет быть просто агнцем на закланье, он ропщет на Бога, который послал его на землю на ужасные муки. Звучит тема жестокости Бога-Отца к собственному сыну, которому он уготовил мучительную и позорную казнь на кресте. И получается, если он с собственным сыном так поступил, то что от него ждать простым смертным?

А со своим окружением Христос у Влодова, как говорится, славный малый. Он добродушен и снисходителен ко всем, кто рядом с ним; по мере возможности, делает добрые дела. Но в то же время старается ничем не выделяться среди простых людей, скрывает свое божественное происхождение и свою силу, чтобы не напугать, никого от себя не оттолкнуть. Не отказывается он и от земных радостей: пьет вместе со всеми вино, не чурается женщин, он так же, как и другие, отягощен заботами и печалями и не пытается избегать этих тягот.

Почти все у него, как у человека. Но именно — почти. Бог ведь не может быть человеком по определению, даже если очень захочет. И эти причины Влодов тоже исследует в своих стихах. И это касается не только Христа, но Бога-Отца. В Предкнижье есть два стихотворения о той же самой проблеме, но уже касающейся Бога-Отца: почему надо следовать сказанному «Богу — Богово» и не нужно обретать человеческие черты, да и вообще лучше держаться от людей подальше. Об этом говорится в стихах «Явился Бог средь бела дня…» и «В глуши веков какой-то Бог…».

Во всей нарочитой простоте в Христе есть что-то инородное, чужое, ненастоящее, неземное, что настораживает людей. Да и проповедует он какие-то странные вещи. Ему не доверяют.

Земной, рациональный ум Иуды не может понять всех этих хитросплетений. Для него белое — это белое, а черное — черное, и иначе быть не может. Поэтому невольно возникают мысли: что-то здесь не так, Христос не тот, за кого себя выдает. Что нужно «успеть предать его первым», пока он их не предал.

Еще один адресат поэта — Сатана, Дьявол. Какое место он занимает в поэтической иерархии Влодова? Оказывается, поэт относится к нему с гораздо большим уважением, нежели к Христу или даже к самому Богу-Отцу. Для Влодова Сатана выше, значительнее Христа хотя бы потому, что является более древним персонажем и, если можно так выразиться, старше Христа, — и даже только в силу старшинства по времени появления Влодов не может для себя признать равными Сатану и Христа, а уж тем более, поставить Христа выше Сатаны. Христос для него всего лишь жертва в руках более могущественных сил: Бога-Отца и Сатаны. Влодов даже не до конца уверен в божественном происхождении Христа.

Но даже если он и Сын Божий, то для Влодова из всей этой божественной троицы, включая Сатану, — Христос стоит на самой низшей ступени.

Сатана для поэта фигура куда более значительная, потому что является воплощением Высшей Силы, и ничего человеческого, земного в нем нет изначально, а стало быть, это персона другой, более высокой ипостаси.

Конечно, Влодов не ставит Сатану выше Бога-Отца, Бога-Творца, но в своем внутреннем, поэтическом мире он гораздо больше уважает Сатану, чем Бога. И не только уважает, но и сочувствует ему как жертве, как пострадавшему от произвола другой, более могущественной сущности — Бога-Отца. Влодова в первую очередь притягивает венец страданий, мученичества на главе Сатаны, так же, как и на евангельском персонаже — Иуде. Он готов защищать страдальцев, готов им сочувствовать. А безвинно они пострадали или по заслугам — не имеет для него большого значения.

Возможно, Влодов в какой-то степени отождествлял себя с ними, видел в их страданиях, гонениях прообраз собственных мучений и гонений, поэтому именно жертвы, страдальцы, особенно страдальцы непокорные, были ему ближе. Бог-Отец для него в таком случае хуже Сатаны, потому что он имеет возможность судить и карать, а сам никакому суду неподвластен.

К Богу, как и к любому другому власть имущему, поэт относится плохо, не доверяет ему, предъявляет претензии как к любой официальной власти. Но иногда он все-таки нисходит до сочувствия и к Богу, потому что начинает понимать, насколько тяжела она, шапка Мономаха. Но сочувствие к Богу возникает у Влодова только тогда, когда сам он окажется в похожем положении, в роли некоего поэтического бога, которому нет равных. Он — на вершине, как поэт всего достиг, но взамен приобрел только вселенское одиночество, такое же, как у Бога.

Что до отношения к Иуде, то Иуду Влодов жалеет, сочувствует ему, в первую очередь как жертве, как мученику.