347–351. ЭРОТИЧЕСКИЕ СТАНЦЫ ИНДИЙСКОГО ПОЭТА АМАРУ
«Он спит: усни и ты,
О милая подруга!»
Так сестры мне шепнули
И скрылись от меня…
И я, с чистейшей страстью,
В невинной простоте,
Тихонько приближаю
Уста мои к щеке
Супруга молодого…
Но он затрепетал,
И поздно я узнала,
Что юноша лукавый
Лишь сном притворным спал.
О, как мне стыдно стало!
Но милый незаметно
Рассеял мой испуг…
«Итак, уж решено!
И ненависть сменила
Любовь в груди твоей!
Пусть будет так, согласен!
Ты требуешь — и должно
Неволей покориться!
Но возврати, прошу,
Перед разрывом нашим
Все ласки, все лобзанья,
Мной данные тебе!»
«О, если б знала ты,
Мой друг, как ты прекрасна
Без этих покрывал!..»
И жадною рукою
Любовник уж искал,
Играя, разрешить
Ему докучный пояс…
Меж тем рой юных жен,
Сопутствовавших деве
К убежищу любви,
Заметив огнь желанья,
В очах ее блеснувший,
Спешат уйти, но прежде
С усмешкой хитрой шепчут
Ей на ухо советы,
Которые лукавство
Внушило их устам.
Пусть в лоне нег живейших,
Когда власы ее
Взвевают в беспорядке,
Столь милом для очей,
И серги, в быстрой встрече
Ударившись, звенят;
Когда чело прекрасной
Жемчужною росою
Унизано слегка, —
О, пусть в сие мгновенье
Любовница твоя
К тебе вдруг обратит
С томленьем страстным очи,
Усталые от нег…
Скажи, счастливый смертный,
Что большего и боги
Могли бы для тебя?
Любовник наглый этот,
Которого прогнала
Я от себя во гневе,
Который столь жесток был,
Что скрылся в тот же миг, —
Коль с наглостию новой
Воротится изменник,
Скажи, души подруга,
Что делать мне тогда?
<1832>
352. СТАТУЯ ПЕРЕТТЫ В ЦАРСКОСЕЛЬСКОМ САДУ
Что там вдали, меж кустов, над гранитным утесом мелькает,
Там, где серебряный ключ с тихим журчаньем бежит?
Нимфа ль долины в прохладе теней позабылась дремотой?
Ветви, раздайтесь скорей: дайте взглянуть на нее!
Ты ль предо мною, Перетта? Тебе изменила надежда,
И пред тобою лежит камнем пробитый сосуд.
Но молоко, пролиясь, превратилось в журчащий источник:
С ропотом льется за край, струйки в долину несет.
Снова здесь вижу тебя, животворный мой гений, Надежда!
Так из развалины благ бьет возрожденный твой ток!
<1832>
Склонясь в пучину спящих вод,
Потухнул ясный день,
И на сапфирный неба свод
Легла ночная тень.
Возжженны в лоне темноты,
Как очи божества,
Взирают звезды с высоты
На бездну естества.
И мир и тишина вокруг,
Как будто в мгле ночной
Провеял тихий ангел вдруг
Невидимой стезей.
И вот за ним сквозь облаков
На землю с вышины
Виется сонм ночных духов
В мерцании луны.
Вот ниспустились — и летят
Вдоль нивы золотой
И злаки томные поят
Живительной росой.
И я гляжу — и сладко мне,
Питаюсь думой той,
Что там, в надзвездной стороне
Есть Промысл над землей;
Что в свете дня, во мгле ночей
Хранимы им вовек
И дольний прах, и злак полей,
И червь, и человек!
<1832>
Души моей причудливой мечтой
Себе я создал мир чудесный
И в нем живу, дыша его красой
И роскошью его небесной.
Я в мире том, далеко от людей,
От их сует и заблуждений,
Обрел покой и счастье юных дней,
Обрел тебя, творящий Гений!
Ты красотой, как солнцем, озарил
Мое создание, зиждитель!
Ты ликами бесплотных, тайных Сил
Поэта населил обитель…
Я вижу их: они передо мной
На крыльях огненных несутся;
С их дивных струн, с их светлых уст рекой
Божественные звуки льются.
И звуки те… всё, что любовь таит
В себе высокого, святого;
Чем смелый ум так радостно парит
Над бренным бытием земного,—
Всё скрыто в них… и тайна райских снов,
И сладость пламенной надежды…
При них душа чужда земных оков,
Чужда земной своей одежды.
Так, светлый мир! в гармонии твоей,
В твоей любви я исчезаю
И, удален от суеты людей,
Земную жизнь позабываю.
Так, сладкими напевами пленен,
В дороге путник одинокий
Внимая им, стоит, забыв и сон,
И поздний час, и путь далекий…
<1832>
355. ВОКЛЮЗСКИЙ ИСТОЧНИК
Сонет
На берегу, Воклюзою кропимом,
От бурь мирских Петрарка отдыхал;
Забывши Рим и сам забытый Римом,
Он уж одной любовию дышал.
Здесь, в тайном сне, Лауры идеал
Мелькнул пред ним бесплотным херувимом,
И с уст певца, в размере, им любимом,
Роскошный стих понесся, зазвучал.
И сладость дум, и звуков сочетанье
Воклюзский ток далече разносил
И навсегда с своим журчаньем слил.
Пришелец, вняв Воклюзы лепетанье,
Досель еще, задумчив и уныл,
В нем слышит грусть, любовь и упованье.
<1834>
356. КРАСАВИЦЕ
Из Виктора Гюго
Когда б я был царем всему земному миру,
Волшебница! тогда б поверг я пред тобой
Всё, всё, что власть дает народному кумиру:
Державу, скипетр, трон, корону и порфиру, —
За взор, за взгляд единый твой!
И если б богом был, — селеньями святыми
Клянусь, — я отдал бы прохладу райских струй,
И сонмы ангелов с их песнями живыми,
Гармонию миров и власть мою над ними
За твой единый поцелуй!
<1834>
Ефим Петрович Зайцевский (1801–1860) получил известность главным образом как «поэтический спутник» Д. Давыдова, хотя их сближает скорее внешняя биографическая общность, нежели общность литературной традиции. Сведения о Зайцевском скудны; он учился в Морском кадетском корпусе, в 1817 году произведен в гардемарины и затем служил на Черном море (с 1819 года в качестве мичмана, с 1824 года — лейтенанта). В 1819 году его встречал в Николаеве В. И. Даль, оставивший о нем лестный отзыв.
Наиболее ранние известные нам стихи Зайцевского относятся к началу 1820-х годов; это традиционная элегия, в ряде случаев прямо ориентированная на известные образцы (например, элегию Баратынского); в это время Зайцевский начинает разрабатывать и жанр дескриптивной элегии, где основное место занимает пейзажное экзотическое описание («Абазия», 1823). Именно этот жанр, иногда включающий лирическую медитацию, исторические и философские ассоциации, оказывается характерным для Зайцевского, и наибольшие поэтические удачи ожидали его как раз на этом пути («Развалины Херсонеса», 1825; «Учан-Су», 1827; «Вечер в Тавриде», 1827). Живя на юге, Зайцевский ищет сближения с литературной средой. Он был, несомненно, вхож в литературные круги Одессы: он посвящает стихи хозяйке одесского литературного салона В. Д. Казначеевой, знаком с В. И. Туманским и А. А. Шишковым[202]. В печати стихи его появляются с 1825 года; печатается он в самых разных столичных изданиях — журналах и альманахах.
