Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Верой и Правдой

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

У возлюбленной очи озёрные,

ясным днем, что есть мочи, лазурные.

Среди ночи – туманно-костёрные.

И немного шальные, Бог весть…

.

А. Ольшанский. Тайна. Млечный круг,1997

Глава 1

Туман над Невой в тот день рассеялся к полудню, уступив место редкому для конца сентября солнцу, которое светило с бледного, высокого неба, не грея, но играя на золотом шпиле Петропавловской крепости и в бесчисленных лужах многих дорог новой столицы, разбитых частой ездой.

Летний сад, любимое детище государя, встречал гостей неестественной, почти театральной тишиной, нарушаемой лишь шелестом опадающей листвы, далекой дробью барабана с Адмиралтейского луга и приглушенным гомоном, струившимся из-за ограды. Сюда, по личному указу, сошлись на первую в этом сезоне ассамблею все избранные – те, кому дозволено было видеть государя не только на параде или в кабинетах, но и в часы досуга.

Атмосфера в саду, несмотря на позднюю пору, была оживленной. Дорожки усыпали свежим желтым песком, подстриженные липы и клёны стояли в строгих шпалерах, а в крытых аллеях-берсо пылали жаровни, отгоняя сырость и распространяя тонкий аромат жженой можжевеловой щепы. Запахи смешивались: пряный дым, влажная земля, увядающая зелень и тяжелые, чувственные духи – амбра, мускус, жасминное масло, – которые источали нарядные дамы, чьи фигуры мелькали среди зелени, подобно экзотическим птицам.

Общество действительно представляло собой пеструю смесь, немыслимую ещё десять лет назад. Здесь, рядом с потомственным боярином в длиннополом, хоть и нового образца, кафтане из венецианского бархата, стоял, раскуривая глиняную трубку, немец-инженер в простом суконном камзоле, залихватски заломленном картузе и грубых сапогах. Молодой щеголь, «петровский птенец» в обтягивающих ноги чулках и узких башмаках с эффектными пряжками оживленно спорил о преимуществах голландского такелажа с загорелым, обветренным капитаном бомбардирской роты. Царь ценил не родословную, а пользу. И в этом был ужас для одних и величайшая милость для других.

Дамы, стараясь превзойти друг друга в следовании парижским модам, всё же не могли скрыть некоторой скованности: корсеты были перетянуты слишком туго, фижмы сидели неловко, а высокие, напудренные парики с шиньонами и локонами выглядели вычурными на фоне незамысловатой северной природы.

В центре всеобщего, хотя и сдержанного внимания, медленно прохаживался сам государь. Петр Алексеевич был, как всегда, в простом темно-зеленом мундире лейб-гвардии Преображенского полка, без каких-либо орденов, лишь с офицерским серебряным горжетом на груди. Парика он не носил, и его собственные, густые светло-каштановые волосы, коротко остриженные, были слегка взъерошены. Лицо со следами усталости и недавней лихорадки, в этот момент было оживлено интересом. Он что-то объяснял небольшой группе, состоящей из корабельного мастера Федосея Скляева, архитектора Доменико Трезини и своего старого соратника, графа Федора Апраксина, широко размахивая руками, привыкшими держать и топор, перо и штурвал. Его громкий, ироничный голос, пересыпанный голландскими и немецкими словечками, время от времени покрывал общий гул.

Рядом с государем, подобно тени, если тень способна быть ослепительной, двигался Александр Данилович. Светлейший князь Меншиков был облачен в кафтан из золотой парчи, шитый серебряными нитями и усаженный мелкими, но чистейшей воды бриллиантами. Парик его был самым высоким и пышным в саду, напудренным до эталонной белизны. Его лицо, с живыми, быстрыми глазами и хищным, тонким носом, выражало полнейшую, почти собачью преданность, но в каждом жесте, в каждом повороте головы сквозила полная уверенность в своем праве находиться рядом с государем. Он ловил каждое слово Петра, кивал, вставлял вовремя почтительные реплики, а взгляд его постоянно скользил по толпе, оценивая, вычисляя, отмечая.

И взгляд этот, как и взгляд многих присутствующих, время от времени с легкой усмешкой останавливался на одной особе. Она стояла несколько в стороне от основной группы, у мраморной копии античной Венеры, недавно привезенной из Италии. Княжна Мария Дмитриевна Кантемир. Двадцатилетняя дочь молдавского господаря, бежавшего в Россию, сестра юноши Антиоха, уже славившегося своими стихами. Её называли при дворе «заносчивой гречанкой» – и в этом прозвище звучала и насмешка над происхождением, и скрытое уважение к необычной образованности, и тонкий яд зависти. Она не была красавицей в принятом смысле: лицо её было смугловатым, черты – крупными, решительными, не по-девичьи. Но в больших, темных, как спелые маслины, глазах светился редкий для женщин высшего круга ум – острый, насмешливый, начитанный. Она была одета сравнительно скромно, по последней константинопольской моде: платье из тяжелого лилового шелка без обилия кружев, с высоким, закрывающим шею воротником, и легкая, парчовая накидка-ферязь. Её тёмные волосы не были убраны в сложную башню из локонов, а гладко зачесаны назад и собраны на затылке, что лишь подчеркивало благородную линию лба и шеи. Она слушала, как её брат что-то оживленно рассказывал небольшому кружку молодежи, и улыбалась сдержанной, немного отстраненной улыбкой.

Именно в этот момент Меншиков, уловив некоторую паузу в разговоре государя, сделал легкий, почти танцующий шаг вперед и возвысил голос, обращаясь, казалось, ко всем сразу:

– Ах, государь! Совсем запамятовал в суете! Зришь на творения рук твоих, на сей рай земной, и голова идет кругом! Позволь представить взору твоему и всей честной компании диво дивное, одну редкость древнюю!

Петр обернулся, нахмурив густые брови от неожиданности, но в глазах его зажегся знакомый всем огонек любопытства к любой диковинке, технической или природной.

– Что еще там, Алексашка? Опять какую-нибудь двухголовую зверушку из своей мызы привез?

– Куда там, батюшка! – Меншиков рассмеялся подобострастным, заливистым смехом. – Сия вещица посерьезнее будет! Из самой глубины древности! От фараонов, можно сказать!

Театральным, отработанным жестом он извлек из глубокого кармана своего блистательного кафтана небольшой футляр, обитый дорогим бархатом цвета старого вина. Раскрыв его, он поднес к государю. На тёмном фоне лежал браслет.

«Девять глаз Ибиса». Он казался тёмно-зелёным, почти чёрным в тени, но когда луч бледного солнца упал на него, в глубине камней проснулись золотистые, огненные прожилки, и сам металл оправы – не светлое серебро, а какое-то тусклое, матовое, покрытое тончайшей патиной веков – засветился изнутри холодным, мертвенным светом. Работа была удивительно тонкой и странной: замысловатый узор, вплетался в девять овальных гнезд, в которых покоились камни. От него веяло не просто древностью, а чем-то глубоко чуждым, нездешним.

– Что за штуковина? – Петр, забыв на мгновение обо всех, взял браслет в свою большую, покрытую мозолями и шрамами руку.