объятия Церкви.
— Ты позволил ему себя избить?
— Оно того стоило. Боль была не слишком сильной. — Что ж, небольшое преувеличение: этот папистский ублюдок бил меня как собаку. Чего только не пришлось вытерпеть, пресмыкаясь перед этим святошей!
Он остановился, глядя через долину. Вдали виднелись дальние стражи Пиренеев, врата в Каталонию и в безопасность. Его конь дрожал, переступая копытом. Из ноздрей поднимался пар. Ему нужно было когда-нибудь рассказать ей об отце. Она должна была знать. Он гадал, как найдет слова, чтобы это сказать.
— Фабриция, — начал он, и больше говорить не пришлось. Его лицо сказало ей все.
Она приложила пальцы к его губам.
— Пожалуйста. Не говори.
Но он должен был ей рассказать, чем пожертвовал ради нее Ансельм.
— Он вернулся за тобой. Отец Ортис заставил его…
Он не закончил. Слева, в лесу, он услышал звук — звяканье конской уздечки. Он прищурился от слепящего блеска снега и увидел отряд всадников, наблюдавших за ними, неподвижных, у кромки деревьев. Чего он не увидел, так это лучника, чья стрела угодила ему прямо в грудь и сбросила его с края утеса в ущелье.
CIII
— Филипп!
Фабриция скатилась с лошади. Но едва ее ноги коснулись земли, она поскользнулась на льду и тоже чуть не сорвалась с обрыва.
Она лежала на спине, оглушенная. Она услышала цокот лошадиных копыт и мужской смех. Затем они выехали из-за деревьев, дюжина человек, все в капюшонах и плащах. На их щитах были три синих орла дома Суассонов.
Один из мужчин держал арбалет. Он ухмыльнулся ей. У него был сломан зуб.
Жиль слез с коня, передав поводья своему сержанту. Он снял кожаные перчатки и засунул их за пояс.
Он присел на корточки.
— Я тебя знаю, — сказал он. — Ты дочь каменщика, не так ли? Будь моя воля, я бы сжег тебя с твоей проклятой матерью. Это, возможно, спасло бы жизнь тому монаху, но он меня никогда не слушал.
— О чем вы говорите?
— Ты хочешь сказать, что не знаешь? Конечно, ты же была заперта в тюрьме. Неужели он тебе не рассказал, твой благородный любовник? Тот испанский монах приказал твоему отцу починить церковь, и каким-то образом старый ублюдок уговорил его подняться с ним на леса. Как только Ортис оказался наверху, твой отец схватил его и сбросил их обоих вниз. Пол был земляной, так что они оставили приличную вмятину. Мы сожгли тело твоего отца и растолкли его кости в пыль, как поступаем с любым еретиком.
Фабриция плюнула ему в лицо. Во рту у нее пересохло, так что вышло не очень, но ей было приятно видеть, как он вздрогнул. Он сильно ударил ее, прежде чем вытереть лицо.
— Покажи мне свои руки, — сказал он.
Фабриция не двинулась с места. Он схватил ее за запястья, стащил перчатки и уставился на одну руку, затем на другую, а потом перевернул их.
— Где эти раны, о которых все говорят?
— Они исчезли.
— Значит, это была всего лишь очередная байка. Я так и думал. А как насчет твоих магических целительных сил? Или это были просто очередные шлюхины уловки? — Он снова ударил ее и встал. Он кивнул в сторону утеса. — Он умер быстрее, чем я надеялся. Я хотел сделать это сам, не торопясь. И все же, честь соблюдена.
Все было так, как ей снилось. Филипп исчез, и теперь этот монстр с розовыми глазами собирался убить и ее. Ей было все равно, все, кого она любила и кто любил ее, теперь были мертвы. Она предпочла бы присоединиться к ним.
— Это правда, что вы, еретики, считаете любое убийство злом?
— Что бы вы еще обо мне ни говорили, я вам скажу, я не еретичка.
— Тогда докажи мне это. — Он достал из-за пояса кинжал, поднес лезвие к ее носу, поворачивая его в слабом солнечном свете, затем легко провел им по ее большому пальцу, чтобы она увидела, как легко он режет кожу. — Возьми, — сказал он.
Она покачала головой, но он схватил ее за запястье и вложил его ей в руку.
— Возьми! А теперь — убей меня. Докажи мне, что ты не еретичка. Катар бы этого не сделал, я прав? Это было бы пятном на их душе. Но ты только что сказала мне, что ты не еретичка. И у тебя есть веская причина: я приказал людям разжечь костер, на котором сожгли твою мать, и я только что убил твоего любовника. Ты должна ненавидеть меня больше любого человека на свете. Это правда, я вижу это в твоих глазах. Так убей меня и покажи, что ты добрая христианка. — Он приложил палец к своей шее. — Бей сюда. Это лучшее место.
Сержант заерзал на своей лошади.
— Сеньор…
Жиль поднял руку, призывая его к молчанию.
— Если ты перережешь вену, — сказал он Фабриции, — никто ничего не сможет сделать. Это будет идеальная месть. Ты ведь этого хочешь, не так ли?
Его глаза не отрывались от ее. Он улыбнулся и снова указал на свою шею, подзадоривая ее.
Часть ее действительно задавалась вопросом, сможет ли она это сделать. «Возможно, он тоже задается этим вопросом; вот чего он ждет, малейшего движения моих глаз, когда я приготовлюсь нанести удар, и это будет для него предупреждением. Как только я двинусь, он схватит мое запястье и сломает его».
— Ты думаешь, мои люди убьют тебя, если ты причинишь мне вред, — сказал он, — и ты права, они убьют. Но с ними это будет быстро. Моим способом, если ты оставишь меня в живых, это будет медленно. Вот твой выбор.
«Филипп бы не колебался, — подумала она. — Сделай это, сделай». Была ли она слабой или сильной? Убийство ничего бы не дало, ничего бы не изменило.
«Сделай это сейчас», — услышала она шепот Филиппа.
Она уронила нож в снег.
— Я разочарован, — сказал он. — Я думал, ты хотя бы попытаешься, хотя бы ради своего любовника. Он ведь был твоим любовником, не так ли? Поэтому он и вернулся за тобой. Ты, обычная маленькая шлюха, которую он мог бы купить за два гроша где угодно. Каким же дураком он оказался.
Он поднял нож и убрал его за пояс.
— Тебе следовало сделать это, пока
