в ту ночь у дороги. «Сеньор, это плохая затея».
*
Симон отвел тюремщика, Ганаша, в сторону. Человек этот не был, как он предполагал, полным скотом. От его дыхания несло чесноком, а зубы были гнилыми, но он знал цену монете-другой.
Симон также видел, что Ганаш его боится, поэтому он вперил в него взгляд, давая понять, что может быть ничуть не менее безжалостным, чем его предшественник, отец Ортис.
— Не пророни об этом ни слова, иначе тебе придется плохо. Я об этом позабочусь.
— Отец, я честный человек, — сказал Ганаш, не в силах оценить иронию этого заявления. — Вы можете на меня положиться.
«Мне нужно полагаться на тебя всего несколько часов, — подумал Симон. — После этого это уже не будет иметь значения».
*
Несколько часов спустя Ганаш отодвинул засов люка, и Симон спустился в яму.
Он поднял факел и в свете свечи изучал бледный скелет перед собой. Она была покрыта грязью и язвами.
Он почувствовал, как его дух рвется, словно пергамент.
— Снимай одежду, — сказал он.
Она подняла руки, чтобы закрыть глаза, факел ослеплял ее.
— Отец Жорда?
— Снимай одежду, — повторил он. Он дал ей шерстяную тунику, плащ и сапоги. — Надень это. Одевайся, быстро.
Она возилась с гнилыми тряпками, в которые была одета, но отупляющий холод делал ее пальцы неуклюжими.
— Отвернись, — сказала она. Она надела новое одеяние и плащ, которые он принес. Плащ был из медвежьего меха и с капюшоном. Он был таким теплым; она не чувствовала тепла с тех пор, как ее сюда бросили.
— Нам нужно спешить, — сказал он.
— Что происходит? Куда вы меня ведете?
— Прочь отсюда.
— Отец Ортис меня освободил?
Как он мог ответить на ее вопрос, не рассказав ей всего? Вместо этого он опустился на колени перед ней.
— Ты часто думаешь о том, что мы сделали в тот день?
— Иногда, — сказала она.
Он поднял свою сутану.
— Смотри, — сказал он. — Сюда. Что ты видишь?
Он поднес факел, чтобы она могла видеть. Ее стошнило, и она отвернулась.
— Я хотел жить целомудренной жизнью, как Христос, но мысли о тебе преследовали меня днем и ночью, даже после того, как я исповедался настоятелю. Я пытался очиститься через боль. Я хлестал себя по спине до крови, но все равно думал о тебе, во время молитвы, во время пения псалма. Даже после того, что я сделал, я знал, что это неправильно, но вскоре я захотел сделать это снова. И тогда я сделал это. Я думал, что, удалив свой самый мерзкий член, я освобожусь, чтобы исполнять почетные обязанности своего сана. Я сделал это для Бога, и я сделал это, чтобы освободиться от тебя.
Он покачал головой.
— Я чуть не умер. Я провел месяцы в лазарете. Даже сейчас рана причиняет мне боль каждый день, и я не могу нормально мочиться. Так что теперь ты видишь, как никто другой, я понимаю, что такое истинное покаяние. — Он опустил свою рясу. — Я думал, после этого я освобожусь от мыслей о женщинах. И все же с того момента, как я снова тебя увидел, старые желания вернулись, хотя у меня больше нет плоти, чтобы их удовлетворить. Так скажи мне, Фабриция, это та любовь, о которой поют трубадуры? Ибо хотя я никогда больше не смогу обладать тобой, я не могу видеть, как ты страдаешь, и я поставлю на кон свою жизнь, чтобы сохранить твою.
Он встал.
— В церкви существует великая мерзость евнухов, и мне приходилось хранить эту тайну. Только настоятель и эскулап-целитель в Сен-Сернене знали об этом. Но они молчали ради меня, а теперь они оба мертвы.
— Неужели это такой грех — желать женщину, Симон?
— Это уводит нас от Бога. Даже ваши Добрые люди с нами в этом согласны.
По лестнице в темницу спустился еще один монах, перекинув через плечо тело в льняном саване. Он сбросил труп на пол и откинул капюшон.
— Филипп!
Он обнял ее.
— Видишь? Я не мертв. Никто не стрелял в меня из лука. Твои сны — это просто сны. — Он подхватил ее на руки. — Вытащим ее отсюда, — сказал он Симону.
Симон подошел к телу лагерной потаскухи и снял с него саван. Теперь, если Жиль и вспомнит, что бросил в темницу молодую женщину, его будет ждать ее труп; Ганаш за одну ночь заработал жалованье за два месяца, а мертвая девица — отпущение грехов. Интересы всех были соблюдены.
*
Лютый холод пробирал до костей; пахло древесным дымом, нечистотами и резкой вонью лошадей из конюшни. Филипп держался в тени, подальше от глаз ночной стражи. Конюшонок подскочил, когда услышал их, но Симон бросил ему несколько монет и велел спать дальше.
Лу уже ждал, возникнув из темноты и увязавшись за ними.
— Куда мы идем? — спросил он.
— Увидишь.
— Что он здесь делает? — спросил Симон. — У меня нет для него лошади.
— Она ему и не нужна. Поедет со мной. — Филипп толкнул решетку.
Симон поднял факел, нашел вход в туннель и начал спускаться. Им нужно было торопиться, на случай если конюшонок решит поднять тревогу.
— Мы возвращаемся в твой замок в Бургундии? — спросил Лу.
— Нет, парень, туда нам дороги нет.
— Почему?
— После такого Церковь меня не простит, уверяю тебя.
— Тогда что ты будешь делать?
— Стану файдитом, полагаю. Отправлюсь в Каталонию. Работу солдата я всегда где-нибудь найду.
— Ты и вправду откажешься от своего замка и земель? Ради этой женщины? И это то, что ты мне предлагаешь? Жизнь, как у меня была прежде?
— Я тебя не брошу, Лу, я дал тебе слово. Я обязан тебе жизнью. Но я не обещал тебе жизнь в замке, я обещал лишь, что не оставлю тебя.
Лу замолчал. В одно мгновение он был здесь, семенил рядом с ними в темноте, а в следующее — его уже не было.
*
В пещере их ждали две лошади. Они беспокойно переступали с ноги на ногу, их дыхание поднималось густыми облаками.
Филипп помог Фабриции сесть на одну из лошадей.
— Всего две лошади? — спросил он Симона. — Ты не едешь с нами?
— Я священник, я посвятил свою жизнь божественному. Куда мне
