Он пошатнулся, а затем побежал за помощью.
XCIX
Тело омыли, облачили в литургические одежды и положили на катафалк в нефе. Его запястья были связаны так, что руки лежали на груди в молитвенной позе, сжимая золотое распятие. Вокруг него зажгли сотни свечей.
Жиль упал на колени, чтобы помолиться за душу отца Ортиса, а когда закончил, встал и подошел к отцу Жорде, стоявшему на страже в тени часовни.
— Ты следующий, — сказал он и вышел.
Филипп вошел, чтобы отдать дань уважения. Осматривая труп, он поднял бровь.
— Он был когда-то очень красив?
— Он был благочестив и не заботился о плоти.
— Тем лучше, видя, что с ней стало. Даже не скажешь, была ли у него борода. Была?
— Небольшая.
— Это может быть и каменщик. Возможно, вы сожгли не то тело. — Филипп взглянул на дверь крипты. Они были совершенно одни. Он достал из-за пояса кинжал и небрежно приставил его к горлу Симона.
— Что ты делаешь? — спросил Симон.
— Где она? — сказал он.
— Это твой план? Перерезать мне горло в крипте?
— За неимением лучшего. Угроза перерезать человеку яремную вену уже срабатывала для меня раньше.
— Она в тюрьме под донжоном, и мое убийство не поможет тебе ее оттуда вытащить.
— Ты очень спокоен для человека с ножом у горла.
— Если бы ты хотел меня убить, ты бы уже это сделал. Полагаю, тебе что-то от меня нужно. И поскольку мы оба хотим одного и того же, я не думаю, что мне стоит тебя бояться.
— Мы оба хотим одного и того же? Ты так думаешь?
— Мы оба хотим, чтобы девушка благополучно выбралась из этой темницы и покинула это место. Не так ли, Филипп?
— Откуда ты знаешь мое имя?
— Я провел несколько часов в компании ее отца, когда мне было приказано вернуть его сюда, в Монтайе. Он был замерзший, скорбящий и несчастный, и чувствовал потребность излить душу. Он рассказал мне все о тебе, о том, как Фабриция возлагала большие надежды на некоего дворянина из Бургундии. Он думал, что ты мертв или бросил ее. Вижу, он ошибался в обоих случаях.
Филипп убрал кинжал за пояс.
— Ты знал, кто я, когда я прибыл в замок?
— Конечно.
— Ты мог бы предать меня отцу Ортису и тому другому альбиносу-ублюдку.
— У меня не было никакого интереса тебя предавать.
— Почему ты хочешь помочь девушке?
— Не все священники подобны отцу Ортису.
— Нет, все.
— Что ж, тогда, возможно, я не очень хороший священник. Она несправедливо обвинена.
— Когда это справедливость волновала клирика? Тут что-то большее.
Симон опустил глаза.
— Возможно, она сама тебе расскажет, когда вы будете далеко отсюда.
Филипп поднял бровь.
— Да неужели, не похож ты на такого. Скорее любитель мальчиков, чем любовник, если не возражаешь.
— Как ты планируешь ее вытащить?
Филипп пожал плечами.
— У тебя есть деньги?
— Немного.
Симон протянул руку.
— Дай их мне. Я подкуплю ее тюремщика.
— Почему ты просто сам не прикажешь ее освободить? Разве ты не можешь теперь, когда тот мертв?
— Тюремщик — человек барона. Он падок на золото, а не на приказы, особенно от священника. Ты знаешь какой-нибудь выход из этого места, кроме как через главные ворота?
— Один. Сомневаюсь, что новые хозяева уже его обнаружили.
— Где?
— Под конюшнями. На торцевой стене есть железная решетка; если на нее нажать, она ведет в помещение, которое можно принять за кладовую. Но оттуда ведет другой туннель, и он спускается под замком в пещеру.
— Хорошо, оставь это мне. Проведи время в молитвах, подальше от сеньора. Я найду тебя сегодня вечером после повечерия. Будь готов к отъезду.
Филипп решил ему довериться, потому что у него не было выбора. По привычке он осенил крестным знамением тело отца Ортиса и покинул крипту.
C
Мертвая женщина была лагерной потаскухой, и по ней никто не будет скучать.
Она лежала в углу церкви, как груда тряпья. Одному Богу известно, какая гниль или болезнь ее сгубила, хотя когда-то она, должно быть, была достаточно миловидной. Она пробормотала последнюю исповедь, хотя была так слаба, что он едва мог ее расслышать. Он все равно отпустил ей грехи; скоро она станет проблемой судьи куда более глубокого, чем он.
Когда ее последний хриплый вздох замер, он совершил крестное знамение и поднялся на ноги.
— Что нам с ней делать? — спросил один из солдат.
— Отнесите ее в крипту.
Два солдата переглянулись. Один ухмыльнулся, другой покачал головой; печально было видеть, как низко, должно быть, пала репутация церковнослужителей, если они подумали, что он намеревается осквернить труп. Впрочем, его больше не волновало, что о нем думают такие люди.
*
Неподалеку от него Филипп стоял на коленях перед святилищем Мадонны в трансепте, глядя на пятна крови на земле. Часть ее брызнула на колонны. Фабриция всегда описывала своего отца как доброго великана; но такая доброта непостоянна, подумал он. Они довели беднягу до безумия. «Бойся человека, которому нечего терять».
Он думал о Фабриции, о том, что она, должно быть, страдает. «Еще несколько часов, — подумал он, — потерпи». Сегодня вечером он вытащит ее из той могилы, в которую ее похоронили. Он не допускал мысли о неудаче. Он подвел слишком многих людей в своей жизни. Не в этот раз.
— Так ты вернулся? — Он поднял глаза. Это был Лу. — Каменщик убил священника. Я был здесь. Я все видел.
— Он был храбрым человеком.
— Он был сумасшедшим. Ты вернулся за мной?
— За женщиной.
— Ты собираешься вытащить ее отсюда?
— Сегодня вечером. Хочешь пойти с нами?
— Ты это говоришь только потому, что если не возьмешь меня, я могу рассказать Жилю все, что о тебе знаю.
— Это правда. Но я также обязан тебе жизнью. Я этого не забыл.
Лу опустился на колени рядом с ним. Он уставился на изображение Мадонны на стене.
— Значит, ты не уйдешь без меня?
— Жди у конюшен сегодня вечером после повечерия. Даю тебе свое слово.
— И ты должен его сдержать, сеньор. Пожалеешь, если не сдержишь.
Филипп смотрел, как он ускользает. Неужели мальчишка ему угрожал? Возможно, ему следовало послушать Рено
