и так называемая публика из бара Ritz увидела в ней «дарованную свыше возможность проникнуть в королевское общество»[116]. Главное отличие, однако, заключалось в том, что на сей раз едва ли кто мог оказать столь сокрушительное воздействие на сердце принца.
Уоллис продолжала быть неотъемлемым элементом светской жизни, появляясь на приемах с Эрнестом или в одиночестве. В июне 1935 года она красовалась на торжествах Серебряного юбилея, после того как Эдуард лживо уверил отца, будто она всего лишь приятельница. Она с иронией взирала на почести, оказываемые ей знатнейшими дамами по обе стороны Атлантики, обмолвившись тете, что «забавно, на какие приемы меня теперь зазывают в надежде [заманить и Эдуарда]… Вся знать ломится ко мне, хотя прежде миссис Симпсон никто и не замечал»[117]. Летом того же года она наслаждалась отдыхом в Каннах в обществе принца и его друзей, среди которых был Луис Маунтбеттен, энергично взяв на себя хозяйственные хлопоты (сохранилась записка с ее рекомендациями относительно коктейлей и вин для гостей) и получая от Эдуарда письма, пропитанные приторной романтикой в стиле дешевых любовных романов. В одном из посланий значилось: «Мальчик сегодня вечером так крепко обнимает девочку… Девочка знает, что никто и ничто не сможет разлучить нас – даже звезды, – WE навеки принадлежат друг другу»[118]. Версия о платонических отношениях кажется как никогда эфемерной.
К концу 1935 года Уоллис с тревогой взвешивала свои перспективы. К Эрнесту она по-прежнему питала теплые чувства, но едва ли их отношения сохраняли хоть намек на физическую близость. Он заводил интрижки на стороне, к которым она оставалась безучастна, а сама продолжала наслаждаться своим положением «девушки принца Уэльского». Одержимость Эдуарда была для нее и упоительна, и тягостна. В письме от 1 января 1936 года он писал: «О, моя Уоллис, я верю, что судьба дарует нам Viel Glück[119], чтобы в этом году мы стали единым целым»[120]. Она вступала в новый год королевой своего окружения, в редком положении, когда можно было наслаждаться всеми благами мира, не жертвуя ничем.
Но внезапно… все изменилось.
2
«Самый модернистский человек в Англии»
В Древнем Риме существовал обычай: когда триумфатор-полководец въезжал в город, его сопровождал аврига – раб высокого звания, который держал над головой победителя лавровый венок. Пока триумфатор купался в лучах народной славы, аврига вновь и вновь шептал ему на ухо два слова: Memento homo – «помни, что ты всего лишь человек».
Нелишним бы оказался такой аврига и для новоиспеченного короля Эдуарда VIII, 22 января 1936 года, в момент провозглашения его восшествия на престол в Сент-Джеймсском дворце. Но рядом, как и следовало ожидать, была лишь Уоллис, и они оба в тот миг осознали необратимость перемен в их совместной жизни. Он верил, что «отношения с Уоллис внезапно вступили в более значимую фазу», даже когда она заметила: «Все это очень трогательно, но я также понимаю, насколько иной станет твоя жизнь»[121]. В тот самый миг объектив фотокамеры запечатлел их вместе, и на следующий день король и его доселе безымянная подруга впервые предстали перед взором публики на газетных полосах. И это было лишь начало.
Восшествие Эдуарда на престол произошло внезапно. Здоровье его отца было слабым, но ничто не предвещало его скорой кончины. Отношения между Георгом V и принцем Уэльским не отличались теплотой, отчасти из-за убежденности короля в том, что сын опозорит и обесчестит королевскую семью. Младший брат, Берти, будущий Георг VI, позднее вспоминал: «[Отец] всегда относился к братьям так, будто мы были на одно лицо, хотя на деле мы были совершенно разными людьми… Дэвиду приходилось нелегко. Отец придирался по мелочам, вроде того, что на нем надето». Эдуард отвечал тем же – «он делал все, чтобы досадить отцу», – и, как следствие, «между ними не было и речи о спокойном обсуждении важных вопросов»[122].
Эти разногласия наглядно демонстрирует «в целом дружелюбная» беседа марта 1932 года, зафиксированная Уиграмом. Георг говорил Эдуарду: «Сейчас публика тебя боготворит, ты на вершине славы – но долго ли продлится это поклонение, когда народ наконец узрит ту, скажем так, двойственную жизнь, что ведет принц; когда великая бунтарская совесть Англии даст о себе знать?» Эдуард возразил, намекая на новые веяния времени, но король надавил, «заявив, что эпоха, когда принцы содержали известных любовниц (и плодили внебрачных детей), безвозвратно ушла и что народ Англии жаждет видеть в королевской семье пример благопристойности и семейного очага». Король заявил прямо: «Молодость – пора увлечений, но не затянулась ли эта юность в твои-то 38 лет?»
Эдуард, как это часто случалось, остался глух к доводам отца и лишь демонстрировал, по выражению Уиграма, «неудовольствие», и, под напором вопросов, нехотя признал, что не очень-то доволен. Когда король, пытаясь достучаться до сына, предположил: «В Англии не бывало неженатых королей, не будет ли это нелепо?», Эдуард отрезал: «Есть лишь одна женщина, на которой я когда-либо желал жениться – миссис Дадли Уорд, и я по-прежнему готов это сделать – но король в ответ лишь отмахнулся, дав понять, что так не пойдет»[123]. Так и эта беседа, подобно множеству предыдущих и последующих, зашла в тупик, лишь подчеркнув зияющую пропасть непонимания между отцом и сыном.
Георг V не питал никаких иллюзий относительно пригодности старшего сына к бремени короны. Хардинг же был убежден, что «[поведение Эдуарда] во многом приблизило [кончину его отца], и нет сомнения, что, случись она на несколько месяцев позже, он бы никогда не взошел на престол»[124]. Георг, в беседе со Стэнли Болдуином, предрекал: «После моей смерти парень погубит себя, не продержавшись и года»[125], а в предсмертном бреду и вовсе взывал к небесам: «Молю Бога, чтобы старший сын мой не женился и не оставил наследников и чтобы ничто не встало меж Берти и Лилибет и королевским троном»[126].
Последние месяцы жизни короля были омрачены гнетущим беспокойством из-за поступков Эдуарда. Уиграм оставил запись их встречи 10 мая 1935 года, где они откровенно говорили об Уоллис. «Король, не таясь, назвал миссис С. его любовницей. Принц, в ответ раздражившись, дал королю честное слово, что никогда не состоял в аморальных отношениях с миссис С. Его Королевское Высочество признал лишь связь с леди Фернесс, которую тут же презрительно окрестил “грязным животным”. Он избавился от нее, как и просил король; но миссис С., по его словам, – совсем иное: очаровательная, просвещенная дама, делающая его безмерно счастливым. Король же в ответ заметил, что, разумеется, все воспринимают ее как его любовницу, ведь не принято путешествовать за границу в компании чужих
