нас здесь кириситан. Нам, кстати, сказали, что те, кого он успел проверить, все прошли испытание, без колебаний растоптав фуми-э. Почему он не закончил проверку — неизвестно, как и то, куда он направлялся. Рядом с местом, где нашли его тело, не было даже крестьянского дома. В конце концов он бы просто вышел к озеру. В том направлении, куда он шел, некого было проверять. Полагаю, он попал в засаду и был убит, но куда он шел, похоже, никто не знает.
— А куда еще он мог пойти? Тропа, по которой мы шли, ведет только к озеру?
Хаями покачал головой.
— Мне сказали, что она ведет только к озеру. Не знаю, зачем ему было туда идти. Странно, не правда ли?
— Хонто дэсука. И впрямь.
Из коридора донеслись громкие голоса.
— Ты отвратителен, — сказала Кику. — У тебя совершенно нет манер. Ты проглотил эти онигири, как обычный ину, пес.
— Уж лучше быть псом, чем заносчивой… заносчивой… нэкко, кошкой!
— Пес!
— Нэкко! Нэкко! Мяу, мяу!
— Прошу прощения, — сказал Кадзэ. Затем он крикнул: — Кику-тян! Лягуха!
Из коридора донеслась тишина, а затем Кику сладко пропела:
— Да, Кадзэ-сан?
— Якамасий, замолчите. Хватит шуметь.
— Но, самурай-сама, она… — начал Лягуха.
— Якамасий! — Кадзэ не кричал так громко, как на поле боя, но в его тоне звучала скрытая угроза. В коридоре воцарилась тишина.
— Итак, — сказал Кадзэ, снова обращаясь к Хаями, — вы заметили, что фуми-э убитого инспектора был поврежден?
— Нет. Как?
— Медальон кириситан был выломан из деревянной основы.
— Зачем?
Кадзэ улыбнулся.
— Хороший вопрос, не правда ли? Если бы кириситан верил, что медальон имеет религиозное значение, можно было бы подумать, что он забрал бы его с собой, а не оставил на месте убийства.
Хаями почесал в затылке.
— Любопытно, не так ли?
— Весьма.
Хаями, казалось, хотел остаться и поговорить еще, но вместо этого он поклонился и покинул Кадзэ, сказав, что ему нужно готовиться к завтрашнему путешествию в Осаку. Уходя, Хаями бросил на Кику и Лягуху суровый, неодобрительный взгляд, но, миновав их, усмехнулся. Кику и Лягуха вошли в комнату присмиревшие.
— Сядьте здесь, — сказал Кадзэ, указывая на место перед собой. Они сели.
— Если мы путешествуем вместе, мы должны действовать сообща, — сказал Кадзэ. — Нам не обязательно любить друг друга, но мы должны быть уважительны и помогать друг другу. Вы понимаете?
Они оба кивнули.
— Лягуха, завтра мы отправляемся в Осака-дзё. Если хочешь, ты еще можешь вернуться в свою деревню. Как только мы окажемся в замке, я не знаю, что произойдет. Возможно, мы зайдем слишком далеко, и тебе будет уже нелегко вернуться. Я не знаю, какие порядки в том замке, и не знаю, какими будут наши планы, если мы решим не оставаться в Осаке. Ты понимаешь? Ты можешь уйти домой завтра, но после этого будет трудно или даже невозможно.
Лягуха пал ниц, прижавшись лбом к циновке-татами. Кадзэ привык к глупому хвастовству Лягухи, но отчаяние и мольба на лице мальчика удивили его.
— Прошу, не заставляйте меня возвращаться, — взмолился Лягуха. — В моей деревне меня ничего не ждет. У меня там нет будущего. Я хочу увидеть великое море!
— Я не говорил, что ты должен уйти, — сказал Кадзэ. — Я сказал, что если ты хочешь вернуться, завтрашнее утро может быть последней возможностью. Я хочу, чтобы ты понял: решение остаться с нами — серьезное и, возможно, окончательное. Если желаешь, можешь и дальше путешествовать с нами.
— Зачем ты ему разрешаешь, Кадзэ-сан? — недовольно спросила Кику.
Кадзэ чуть было не сказал, что Лягуха его забавляет, но подумал, что ни Кику, ни Лягуха не оценят такое объяснение. Вместо этого он ответил:
— Я не знаю, сколько еще самураев Окубо ищут меня. Они ищут ронина и маленькую девочку. Они не ищут ронина, мальчика и девочку. Нам будет полезно путешествовать вместе, по крайней мере, какое-то время. — Затем он добавил: — По крайней мере, если Лягуха не будет и дальше указывать на меня каждому встречному отряду самураев, который обо мне спросит.
У двери послышалось: «Сумимасэн». Кадзэ велел войти, и вошла служанка, чтобы расстелить на ночь футоны и подголовники. Вскоре все трое уже лежали в постелях при свете единственной свечи-ночника.
— Как приятно пахнут эти футоны! — воскликнул Лягуха.
— Это потому, что они чистые, — парировала Кику.
Не обращая внимания, Лягуха продолжил:
— А сколько я сегодня съел! Сегодня у меня была самая вкусная еда за всю жизнь.
— Не слишком радуйся, — сказал Кадзэ. — Если мы втроем снова отправимся в путь, будут дни, когда еды у нас будет мало, а то и вовсе не будет. В голодные дни мы будем голодать вместе. В те дни, когда еды будет немного, мы будем делиться. Вы понимаете?
— Да.
— Хорошо. Тогда закрой рот и спи. Завтра большой день. Мы отправляемся в Осака-дзё.
На следующее утро Кадзэ предоставили коня, и Кику села позади него. Лягуха взобрался на спину лошади другого самурая и крепко вцепился в него, когда отряд тронулся в путь. Кадзэ ехал в середине колонны. Хаями сказал, что это для его же защиты на случай, если самураи Окубо решат выкинуть какую-нибудь глупость. Кадзэ, казалось, принял это объяснение, но он также понимал, что из этого положения ему будет труднее всего сбежать. Кадзэ одобрил это. У Хаями не было причин доверять ему, и принятые меры предосторожности показывали, что он хороший офицер.
Дорога из деревни вскоре соединилась с большим трактом, переполненным путниками. Но стоило толпе завидеть приближающийся официальный патруль, как она расступалась, давая дорогу. Даже самураи отходили в сторону, чтобы пропустить их, ибо препятствовать патрулю было серьезным проступком.
Расстояние между деревнями становилось все меньше, а толпы на дороге — все гуще. Наконец они достигли места, где деревни почти слились в одну, и дорога превратилась в сплошную стену из лавок и чайных домиков. Отряд свернул за угол на другую главную улицу.
Кадзэ обернулся в седле и сказал Кику:
— Посмотри вперед.
Кику крепко обхватила Кадзэ и наклонилась в сторону, чтобы разглядеть то, что было впереди. У нее вырвался вздох изумления.
— И ты посмотри, Лягуха, — сказал Кадзэ.
Лягуха высунулся из-за спины самурая, с которым ехал, и посмотрел вперед. Его глаза
