Когда я вернулся наконец в свое поместье, мои люди приветствовали меня с такой радостью, что я почувствовал себя так, словно и вовсе не уезжал. Разумеется, там случились кое-какие изменения, ведь времени прошло немало. У одной из рабынь, к которой я когда-то благоволил, аланки Нарань, жены моего мельника, волосы уже совсем поседели. Однако у супругов подросла очаровательная дочь, и мой слуга был горд: еще бы, он удостоился чести отдать ее своему господину, как и в былые времена Нарань. Другая моя бывшая любовница, Рената из племени свевов, даже слегка обиделась, потому что у них с мужем были только сыновья, а я вежливо отказался разделить с ними ложе.
Поскольку после занятия Теодорихом римского трона город Новы перестал быть его столицей, провинция Нижняя Мёзия, когда-то переданная остроготам, теперь снова превратилась в одну из провинций Восточной Римской империи. В результате тут кое-что изменилось. Далеко не все остроготы снялись и отправились на запад вслед за Теодорихом, многие из тех, кто воевал вместе с ним в Италии, предпочли вернуться сюда, и император Анастасий признал права этих людей на собственность. А еще здесь издавна жили также и представители многих других народов — не только остроготы, но и греки, скловены, румыны, различные германские народы. Поэтому в целом населения меньше не стало. Кое-какие из усадеб, мастерских и домов (включая и тот, который когда-то занимала Веледа) теперь сменили хозяев, однако не все. Словом, и сам город Новы, и вся Нижняя Мёзия жили в мире и процветании.
Эта поездка в Новы — как и остальные его посещения, которые я предпринял в последующие годы, — была совершена с конкретной целью. Нет нужды говорить, что, поскольку эта усадьба была моим первым настоящим домом, я тосковал по ней и стремился увидеть ее снова. Но кроме сентиментальных чувств у меня была и весьма прагматичная цель.
Я был уверен, что найду свою усадьбу в полном порядке, мире и процветании, и мои ожидания полностью оправдались. Мои управляющие и рабы нимало не ленились и не бездельничали в отсутствие хозяина. Сама усадьба и все, кто в ней работал, преуспевали. Я был доволен, ознакомившись с расходными книгами, которые показали мне слуги. Я не ошибся в своих людях. Мало того, мне пришла в голову одна интересная мысль, из-за которой, собственно, я сюда и вернулся. Я решил заняться покупкой, воспитанием и продажей рабов — рабов таких же умелых и толковых, какими были мои собственные.
Не подумайте, что я собирался разводить их, как породистых кехалийских скакунов. (Хотя, как я уже заметил, мои собственные рабы сильно выросли в цене за прошедшие годы и их действительно стало гораздо больше, однако размножались они самым естественным образом.) Нет, я собирался основать своего рода учебное заведение — купить много новых рабов, молодых, необученных, дешевых, а затем отдать их в обучение к моим собственным опытным слугам, чтобы потом со временем перепродать уже гораздо дороже, чем они обошлись мне.
Заметьте, едва ли я нуждался в прибыли. Comes Кассиодор-отец регулярно выплачивал мне из казны Равенны содержание и mercedes commensurate[151] за пост маршала; одни только эти доходы давали мне возможность жить в праздности и удобстве. А вдобавок к этому благодаря заботам моих слуг я накопил немало золота и серебра, получив их за чистокровных скакунов и те товары, которые производились в моей усадьбе. Но деньги эти не лежали дома мертвым грузом: управляющие размещали бо́льшую часть их у кредиторов в Новы, Присте и Дуросторе, в результате чего каждые восемь из вложенных солидусов приносили мне ежегодно один дополнительный солидус. Таким образом, я был весьма и весьма состоятельным человеком, почти таким же богатым, как, скажем, comes Кассиодор. Я не был скупердяем, склонным к накопительству, мне не на кого было тратить деньги и некому завещать богатство после смерти. Однако еще в первые дни своего пребывания в Риме я увидел, что там не хватает действительно хороших слуг, и понял, что смог бы ликвидировать этот дефицит, превратившись в торговца рабами. Итак, почему бы не попробовать себя в новом деле? Если оно принесет мне дополнительную прибыль, я не стану отказываться от нее.
Поспешу сказать, что Рим отнюдь не испытывал недостатка в рабах-мужчинах, женщинах и детях; их было полно. Чего действительно не хватало, так это хороших рабов. В прежние времена домашние хозяйства римлян состояли из огромного количества невольников — врачей, ремесленников, счетоводов, — но теперь, увы, все изменилось. И если прежде множество римских рабов были настолько способными людьми, что оказывались в состоянии заработать денег, чтобы купить себе свободу, или же вызывали у хозяев такое восхищение, что те отпускали невольников на свободу даром (кстати, многие потом становились знаменитыми гражданами Рима), то теперь ситуация изменилась к худшему.
В моем собственном поместье в Новы, как и везде в мире, невольники считались орудиями и инструментами труда. Казалось бы, вполне разумно сделать эти орудия острыми, искусными, подходящими для самой тонкой и сложной работы. Однако в современном Риме, как и в других городах Римской империи, эти орудия сознательно оставляли по возможности тупыми и грубыми. То есть рабов и рабынь практически ничему не обучали и не поощряли их развивать природные таланты. Очень мало кто мог подняться выше кухонного работника или хозяйской наложницы. Чужеземцам даже не давали возможности как следует выучить латынь, а ведь это было необходимо, чтобы понимать приказы, которые им отдавали.
Почему же римляне поступали следующим образом? Тому было две причины. Обе такие же древние, как и сам институт рабства, но только сейчас жители империи стали относиться к ним со всей серьезностью, даже слишком серьезно. Итак, во-первых, хозяева рабов, понятное дело, привыкли пользоваться хорошенькими рабынями. Это, естественно, привело к тому, что свободные мужчины пришли в ужас от того, что их женщины могут так же дерзко вести себя в жилищах рабов. Таким образом, они прилагали все усилия, чтобы рабы оставались грубыми, невежественными, а не привлекательными и не вызывали у римлянок благосклонности. Вторая причина была неотъемлемой частью самого института рабства. Количество рабов в Италии превосходило число свободных граждан, а потому рабовладельцы прекрасно понимали: если невольники станут по уровню развития выше домашних животных, то они смогут вскоре осознать, что их больше, и поднять восстание против своих хозяев.
Еще совсем недавно римский Сенат обсуждал предложение одеть всех невольников в одинаковое платье — ну все равно как шлюх заставили носить желтые парики. Это даст возможность женщинам, полагали сенаторы, избежать ошибки при виде симпатичного, правильно говорящего на латыни раба, не принять его ненароком за свободного человека, а стало быть, и не возжелать его объятий. Но это предложение провалилось, и тут сыграл свою роль страх перед рабами. Если все они будут одеты одинаково, то легко смогут определить, сколько их и как мало по сравнению с ними хозяев. Однако всех невольников уже и так связывало нечто общее, против чего никто и не думал возражать: их широко распространившаяся приверженность христианству, — что очень беспокоило сенаторов и всех остальных римлян.
