— Я сам не верю в подобную чушь, но она… — продолжал фермер.
— Ах, Паоло, — покачал головой старший повар. — Наша мать причинила гораздо больше вреда, чем ты подозреваешь.
Фермер стиснул плечо брата.
— Я тебя понимаю. У мужчины есть право знать своего сына, в котором заключается его бессмертие.
Синьор Ферреро невесело рассмеялся.
— Дело не в тщеславии. Все бы существенно изменилось, будь у меня наследник мужского пола. На карту поставлено слишком много. Ты даже не догадываешься.
Паоло убрал руку с плеча брата и откинулся на спинку стула. Его кустистые брови от удивления поползли вверх.
— Ты о чем? У тебя четыре дочери. Возьми себя в руки, Амато. Ты же, в конце концов, не монарх.
— Да-да, конечно, ты прав. Извини. Я не соображаю, что говорю.
Брови фермера опустились на прежнее место. И он, словно желая стереть все прежде сказанное, махнул рукой.
— Я понимаю. Это для тебя большой удар.
Они еще немного посидели, сознавая, что исчерпали все общие темы, затем поднялись и обнялись.
— Что сделано, то сделано, — проговорил старший повар. — Спасибо, что приехал, брат.
— Не за что.
— Так как насчет телятины?
— Я спешу. — Паоло снова начал мять в руках шапку.
— Хорошо. Ступай с Богом.
— До свидания, Амато. Мне очень жаль.
Сначала я испытал потрясение. У моего благодетеля была другая женщина, кроме синьоры Ферреро. И она родила ему сына. Я не мог представить маэстро с кем-то другим, кроме его обожаемой Розы и любимых дочерей. Но слышал все своими ушами.
После того как Паоло покинул кухню, старший повар, понурившись, обессиленно опустился за стол, и мое сердце сжалось, когда я подумал о его утрате. Потерять сына по милости солгавшей ему матери — это похуже многого другого: не так естественно, как смерть, и воспринимается человеком больнее, чем враждебные повороты безликой судьбы. Я вылил свежую воду в резервуар, и на меня нахлынули размягчающие душу воспоминания: как синьор Ферреро великодушно подобрал меня на улице, как терпеливо втолковывал мне мои обязанности, как явно и безоговорочно любил свою семью. Он заслужил право знать своего сына, и я многое бы дал, чтобы утешить его. Заменить сына. Ведь у меня такое же родимое пятно. Может, я напомнил ему потерянного ребенка. Может, он решил…
Затем мелодичный плеск льющейся воды воскресил в памяти, как радостно он пел со своими родными, когда меня не было за их столом, и я вспомнил свое истинное место в этом мире. Глупец! Ему не требуется утешения от меня. Он старший повар, я его ученик. Если бы он хотел найти своего настоящего сына, то искал бы его.
Мысль, что синьор Ферреро может пуститься на поиски сына, отозвалась во мне тревогой. А вдруг пропавший мальчик найдется? Как давно он потерян? Сколько ему теперь лет? С чего синьор Ферреро начнет розыск? Каким образом узнает мальчика? Паоло упомянул о родимом пятне. Каком пятне? А если он его обнаружит? Боже, если все-таки вернет себе сына? Плоть от плоти моего благодетеля, этот мальчик займет мое место в его сердце. И что еще он отберет у меня? Мою работу? Мое будущее?
В долю секунды настроение изменилось — от сострадания к наставнику к беспокойству за себя. На поверхности воды в резервуаре мелькнуло отражение моего лица: испуганные глаза, мрачно сжатые, искаженные рябью губы. Отвратительно! Я покосился на старшего повара. Он так и не двинулся с места, и мое сердце вновь открылось ему. Страдания этого человека тронули меня, и я ощутил потребность помолиться. Возвел глаза к потолку, поскольку так поступали другие, и подумал: «Пусть он найдет своего сына».
Выходя во двор за новой порцией воды, я вспомнил реплику синьора Ферреро, которая еще сильнее укрепила меня во мнении, что он человек таинственный. «На карту поставлено слишком многое. Ты этого не знаешь», — сказал мой благодетель.
А вот я хотел знать. Обо всем на свете. Истинное дитя Венеции, я был вскормлен ее таинственной красотой и отраженным от воды, изменчивым, словно волшебное зеркало, светом. Венеция покорила меня плавными изгибами улиц, текучей гладью каналов и таинственными соблазнами. Венеция рождала желание познать сокровенное, манила глубиной своего очарования, притягивала мрачными загадками.
Визит Паоло подогрел любопытство, вспыхнувшее после убийства дожем крестьянина и усилившееся на балконе дома Ферреро, где я шпионил за своим благодетелем. Моя венецианская тяга все знать разожгла костер, впоследствии пожравший нас всех.
Через много лет та же жажда все узнать заставила меня искать встречи с учителем Ферреро, старшим поваром Менье. Все то время, пока я работал во дворце, мой наставник оставался вещью в себе и никогда не рассказывал о своей жизни. Лишь время от времени бросал чье-то имя или упоминал о каком-нибудь случае. Я был уже взрослым человеком, когда получил возможность убедить старшего повара Менье предоставить мне факты, способные стать связующими звеньями.
Я несколько раз встречался с ним, когда он посещал моего благодетеля на кухне дожа. Менье был бонвиваном и любителем хорошей еды; он наезжал из Франции в Италию учиться кулинарному делу, а затем решил остаться в этой Bel Paese.[12] Старший повар Менье был мужчиной невысокого роста, крепким и добродушным. Постоянно улыбающийся и экспансивный, попадая к нам на кухню, он принимался обнимать моего наставника, чувствовал себя как дома, пробовал с кончика пальца соусы, давал советы и не скупился на щедрую похвалу.
— Magnifique![13] Только надо добавить чуть больше сливок. Согласен?
Он двигался подпрыгивающей походкой, и все его развлекало. Однако округлое, пышущее здоровьем лицо обладало способностью хамелеона неприятно меняться. Теплота исчезала из голубых глаз, улыбка становилась ледяной — но лишь на мгновение. Холод тут же сменялся сердечным смехом, и он хлопал собеседника по плечу, а меня же всегда терзали сомнения: уж не разыгралось ли мое воображение, или это проказы колеблющегося света? Теперь я понимаю, что ни то ни другое.
Каждый раз старший повар Менье проходил вдоль всей нашей кухни, дружески кивал и приговаривал:
— Bon. C'estbon. Delicieux.[14]
А когда работники успокаивались и забывали о его присутствии, два старших повара садились с бокалами красного вина и блюдом миндаля и тихо беседовали.
После событий, которым посвящены мои воспоминания, я снова приехал в Венецию и старший повар Менье рассказал мне о жизни моего наставника. К тому времени общительный француз превратился в старое сгорбленное существо и сморщился точно грецкий орех. Сначала он не желал меня принимать. Спросил:
