Елена Невейкина - Наследница

— Просто слушаю. Вы имеете право на эти упрёки. Я понимаю, что вы чувствуете.

— В самом деле?! — нехорошо улыбнулась Элен. — Вы тоже потеряли всю семью из-за алчности и подлости одного человека?!

— Да.

Спокойный односложный ответ поставил Элен в тупик. Она не поняла, что имел в виду Забродов, но поднявшееся было раздражение почему-то прошло. «Сейчас он будет оправдываться, — подумала она. — Интересно, каким образом». Но она ошиблась.

— Да, я потерял всех, всю семью, только не разом. Но вспоминать об этом я не хочу. Я дал себе слово больше не думать об этом. Слишком тяжело. И вспоминать тяжело, и ещё тяжелее то, что ничего нельзя сделать, чтобы облегчить боль. Здесь мне стало лучше. Хочется верить, что Господь услышит мои молитвы. Ведь одну он не оставил своим вниманием — вы живы.

— Значит, вам было прислано письмо, — вернулась к основной теме разговора Элен. — Такое же получил и Григорьев?

— Возможно, но мне об этом неизвестно.

— Вы можете сказать, где искать его? Я знаю, что у Григорьева несколько домов в разных городах, но где он живёт дольше и чаще?

— Ему нравится жить в Орле.

— В Орле?! Прямо рядом… — Элен не договорила. Видимо этот человек не испытывал никаких угрызений совести, воспоминания не мучили его. Забродов изложил свою точку зрения.

— Григорьев вернулся туда, где его знали, как неудачника, где частенько смеялись над ним, над его попытками чем-то торговать. Теперь он мстит им.

— И каким же образом?

— По-разному. Я слышал, двоих он разорил, буквально пустил по миру; ещё кого-то сделал бездомным, выкупив у хозяев дом, который уже много лет снимал этот человек. Причём, выкупил с условием, что он приобретает дом со всем, что в нём находится, поэтому несчастный вынужден был уйти буквально с пустыми руками. Потом прошёл слух, что Григорьев дошёл до того, что избил человека собственноручно, подкараулив на улице в темноте.

— Что ж, благодарю за сведения, — Элен встала, собиралась уйти.

— Вы уходите?

— Да. А вы против?

— Но… Вы же пришли, чтобы…отомстить мне… А уходите, даже не сказав ничего.

— А что я должна сказать, по-вашему? Рассказать, как мне было плохо и трудно, чтобы вызвать у вас чувство раскаяния? Или требовать оправданий? Мстить здесь, в Божьем месте? Я же не Григорьев. Да и зачем? Вы будете держать ответ перед другим судьёй, который и привёл вас сюда.

— Могу ли я задать вам вопрос?

— Почему же нет? Задавайте.

— Те двое из нас, которых уже нет — это вы?…

— Только один, — поняв, спокойно ответила Элен. — Не знаю, почему я вам это говорю, но почему-то мне кажется, что могу вам в этом признаться.

— Который? — вырвалось у послушника.

— А вы можете представить, как я вешаю кого-то? Я что, похожа на Геркулеса?

— Нет, но вы ведь могли нанять кого-то.

— Могла бы. Но это было бы неправильно. Так что, если кого-то и наняли, то не я. Хотя я и благодарна тому, кто это сделал.

— Значит, Лосев. Впрочем, я так и предполагал. И ещё я предполагал, что там не обошлось без яда. Так?

— Не знаю, зачем вам это знать, вы не имеете права задавать такие вопросы, да ещё и ожидать на них ответа, но всё же снова отвечу: да. Кстати, а как вы узнали про яд?

— А я и не знал. Но как ещё может рассчитывать женщина убить мужчину? Мне известна его слабость в отношении женской красоты, поймать его на этом было, вероятно, не трудно. Всё просто.

— Действительно, просто, — усмехнулась Элен. — Но всё же, зачем вам понадобилось знать это наверняка? Любопытство? Или удовлетворение от собственной правоты?

— Не то и не другое. Я хотел бы предостеречь вас. Григорьев — не Лосев, вряд ли с ним получится то же, что с этим самонадеянным красавцем. Григорьев груб и жесток, но при этом подозрителен и осторожен, а чужих людей не допускает к себе вовсе, и не важно, женщина это или мужчина. К тому же, отравить его трудно и по другой причине: он ест и пьёт только то, что готовит ему его повар-арап, который предан ему, как пёс.

— Что ж, благодарю за столь подробный рассказ о господине Григорьеве. Я учту всё, что вы сказали, — и Элен пошла к выходу.

— Госпожа Кречетова, — это обращение заставило её, вздрогнув, остановиться. — Зачем вы приходили сюда? Только узнать о Григорьеве?

Элен медленно повернулась. Глядя в пол, подошла ближе. Потом взглянула Забродову в глаза:

— А вы всё ещё ждёте от меня наказания?.. Хорошо. Пусть будет по-вашему. Расскажите мне всё. Всё! Каким образом вы оказались рядом с моим кузеном в ту ночь? Что было после? Как вы пришли к мысли принять постриг? Вы говорили, что для вас трудно и больно вспоминать об этом. Уверяю вас, слушать мне будет тоже нелегко, но, тем не менее, я выслушаю это повествование. Садитесь, сяду и я. Пусть это и будет вашим наказанием, переживите всё ещё раз… Начинайте же, я слушаю.

Забродов некоторое время сидел, прикрыв глаза, словно восстанавливая в памяти картины из прошлого, которые долгое время пытался забыть. Элен не торопила его, она сидела и наблюдала за выражением его лица. Наконец, он заговорил.

— Это началось ещё при жизни моего отца. Имение наше было крохотным, каждый человек — на счету. Отец берёг их по мере возможности. Жили мы только за счёт продажи некоторых излишков выращенного урожая. Доход был невелик, но нам с отцом и матерью хватало. Как-то раз выдался на удивление неурожайный год. Посевы побило морозом, а то, что выросло после повторного сева, погибло от засухи. Зиму жили впроголодь, пустив в расход всё, так что весной сажать было нечего. В конце зимы отец обратился за помощью к сыну своего хорошего приятеля, которого раньше не раз выручал деньгами, хотя и знал, что вряд ли получит их назад, ведь приятель всё проигрывал в карты. Потом он умер, но у него остался сын. К тому времени, о котором я рассказываю, это был уже самостоятельный юноша. Он не унаследовал отцовской страсти к картам, так что дела его немного поправились. Его имя вам известно — Алексей Кречетов. Выслушав просьбу моего отца, он согласился помочь ему деньгами, но спросил за это такой процент, что отец ахнул — это была почти верная кабала. После его робких слов о возможности снизить процент, Кречетов ответил, что неурожай коснулся всех, поэтому он должен соблюдать и собственную выгоду. Отец согласился, скрепя сердце. А что было делать? Больше никто не дал бы ему требуемой суммы. Отец надеялся на то, что, продав осенью большую, чем всегда часть урожая, сможет отдать долг.

Но этот год был почти точной копией предыдущего. Дохода не было. Мы не знали, как переживём зиму, так что о возвращении долга не могло быть и речи — его просто нечем было возвращать. Отец снова поехал к Кречетову. Тот, подумав, сказал, что согласен подождать ещё год и даже вновь даст деньги на покупку семян, но… — Забродов немного помолчал, как бы успокаиваясь, — он поставил условие. Если отец к следующей осени не выплатит всю сумму долга, его имение и люди переходят в собственность господина Кречетова. И опять отец согласился.