Хэйксвилл снова посмотрел на Жозефину, потом на Шарпа, и отступил на пару шагов, как будто так он мог избежать клинка. Бигар пнул его ногой, заставив вернуться на место. Тогда Хэйксвилл вновь обратился к сэру Огастесу:
– Сэр?
Рука с зажатым в ней палашом дернулась вверх, вниз и по диагонали, разодрав рубаху в клочья. Из длинных порезов потекла кровь.
– Раздевайся!
Руки, вцепившись в рубаху, начали рвать ее, даже не пытаясь расстегнуть пуговицы. Остатки гордости Хэйксвилла легли к его ногам, а лицо его горело ненавистью, что была сильнее самой жизни.
Шарп подцепил рубаху палашом, вытер лезвие и сунул клинок в ножны. Отступив на шаг, он позвал:
– Лейтенант Прайс!
– Сэр?
– Четыре человека, чтобы отвести рядового Хэйксвилла в подземелье! Я хочу, чтобы он был связан!
– Будет сделано, сэр.
Находившиеся во дворе наконец-то смогли расслабиться, лишь Хэйксвилл, уродливый и голый, излучал злобу и ненависть. Его увели стрелки, те самые стрелки, которых он заставил снять зеленые куртки перед штурмом Бадахоса.
Дюбретон подобрал поводья:
– Возможно, вам стоило его убить.
– Возможно, сэр.
Дюбретон улыбнулся:
– С другой стороны, мы же не убили Пот-о-Фе. Он там с ног сбился, стараясь приготовить вам ужин.
– С удовольствием на это погляжу, сэр.
– Вам стоит взглянуть, стоит! Французские повара, майор Шарп, полны секретов. У вас же, уверен, их нет, – он взглянул на конюшни, еще раз улыбнулся и помахал рукой сэру Огастесу перед тем, как тронуть коня. – Au revoir[277]!
Французская кавалькада проскакала по двору, высекая снопы искр, и скрылась за воротами замка. Шарп тоже поглядел на конюшни: в дверях стояли шестеро ракетчиков в легко узнаваемых артиллерийских мундирах. Он выругался и потребовал, чтобы сержант записал их имена. Оставалась надежда, что Дюбретон всего лишь решит, что Шарп припрятал там парочку пушек. Завтрашний день даст ответ, так ли это.
Рождественский день закончился. На замок Богоматери спустилась ночь.
Голоса немцев, поющих рождественские гимны, стихали по мере того, как их лошади удалялись в сторону селения. Восемь офицеров и Жозефина остались ужинать с французами.
Свет факелов, освещавших улицу, в ночном тумане казался мягким и приглушенным. Сэр Огастес был в игривом настроении, но игривость эта была фальшивой: возможно, он просто пытался соответствовать Жозефине, выглядевшей знойной красавицей, насколько косметика и прочие женские хитрости могли это позволить. Через ее плечо сэр Огастес бросил:
– Может быть, вам подадут лягушачьи ножки, Шарп, и вы сможете удовлетворить свою жажду лягушачьей крови!
– Хотелось бы верить, сэр.
Похоже, ночью будет морозно: хотя в небе над головой и южнее сквозь туман проглядывали звезды, по-рождественски яркие, но на севере все было темным, и темноту эту натягивало на юг. Шарп чувствовал, что погода портится: дай Бог, чтобы не пошел снег. Ему не нравилась мысль, что и без того непростой путь от Господних Врат с забившими все подземелья замка британскими, португальскими и испанскими дезертирами на руках и фургонами Джилайленда в обозе может еще усложниться, если перевалы засыплет снегом. Возможно, им вообще не удастся уйти поутру – хотя тут многое зависит от французов и их планов.
Дюбретон ожидал британцев в дверях местного трактира, большого здания, даже слишком большого для такого маленького селения. Когда-то оно служило гостиницей для тех, кто пересекал горы, стараясь держаться подальше от шумной южной дороги. С началом войны торговля поутихла, но здание все еще выглядело гостеприимным и уютным. Из верхнего окна свешивался французский триколор, освещенный двумя факелами из просмоленной соломы. Специально разоруженные солдаты вышли вперед, чтобы помочь гостям спешиться и позаботиться о лошадях. Фартингдейл не проявлял желания представить своих спутников, поэтому делать это пришлось Шарпу: четыре капитана, включая Брукера и Кросса, и два лейтенанта, включая Гарри Прайса.
Дюбретон показал Жозефине комнату, где уже прихорашивались француженки. Шарп услышал, что они радостно поприветствовали бывшую подругу по несчастью, потом улыбнулся, увидев и осознав масштаб бедствия. Все столы в трактире были сдвинуты вместе, образовав один длинный стол, накрытый белой скатертью. Высокие свечи освещали больше двух десятков тарелок. Вилки, которых так опасался Хэгмен, тускло блестели серебром. Буфет наполняли стройные ряды откупоренных бутылок с вином – целый батальон; белый хлеб с аппетитной корочкой ждал в корзинах; в очаге горел огонь, и тепло его достигало даже входной двери.
Ординарец забрал шинель Шарпа, другой принес большой котел, из которого поднимался пар, и Дюбретон разлил пунш по бокалам. Британцев ожидало больше десятка французских офицеров с приветливыми улыбками на устах и интересом в глазах – нечасто видишь противника так близко. Дюбретон подождал, пока ординарец обнесет всех пуншем, и провозгласил:
– Желаю вам, джентльмены, счастливого Рождества!
– Счастливого Рождества!
Из кухни доносились запахи, обещавшие райское наслаждение.
Фартингдейл поднял бокал:
– За доблестных противников! – он повторил то же по-французски.
– За доблестных противников!
Шарп выпил пунша и стал оглядывать собравшихся. Его наметанный взгляд стрелка стразу выхватил французского офицера, который, в отличие от остальных, не был в пехотной, уланской или драгунской форме: его мундир был темно-синим, без каких-либо знаков различия или полковых символов. Он носил очки в тонкой проволочной оправе, а на лице его виднелись мелкие оспины, видимо, оставшиеся с детства. Глаза, маленькие и темные, как и сам этот человек, поймали взгляд Шарпа, но в них не отразилось ни капли дружелюбия, которое так и излучали остальные офицеры.
Дюбретон поблагодарил сэра Огастеса за теплые слова и объявил, что ужин будет через полчаса. Он попросил, чтобы ординарцы снова наполнили бокалы, и сообщил, что его офицеры предпочли сегодня говорить по-английски: большинство из них с трудом изъясняется на этом языке, но они будут рады проявить гостеприимство. Фартингдейл произнес короткую ответную речь и пригласил британских офицеров пройти ближе к ожидающим их французам. Шарп, всей душой ненавидевший пустопорожнюю болтовню, укрылся было в углу зала, но с удивлением увидел, что невысокий человек в темно-синем мундире направляется к нему.
– Майор Шарп?
– Да, это я.
– Еще пунша?
– Нет, благодарю.
– Предпочитаете вино? – голос был резким, а тон – насмешливым.
– Да.
Француз, говоривший по-английски практически без акцента, щелкнул пальцами. Шарп был поражен, с какой скоростью ординарец откликнулся на этот звук: похоже, этого человека боялись. Когда ординарец удалился, француз снова взглянул на стрелка:
– Вас недавно повысили в чине?
– Не имел чести узнать ваше имя.
На лице француза мелькнула и тут же исчезла улыбка:
– Дюко. Майор Дюко, к вашим услугам.
– И почему же вы решили, что мое повышение случилось недавно, майор?
Улыбка снова появилась – неприятная улыбка, как будто Дюко что-то знал и упивался этим знанием.
– Потому что еще летом вы были капитаном. Дайте-ка вспомнить... Саламанка? Да, точно. Потом вы были в Гарсия Эрнандес, где убили Леру[278]. Жаль, он был стоящим человеком. Касательно Бургоса я вашего имени не слышал, но подозреваю, что вы просто не были там, оправляясь от раны, нанесенной Леру.
– Что еще? – этот человек был прав во всем, и это заставляло нервничать. Шарп заметил, что в зале стало шумно: слышался гул беседы, хохот. А еще он заметил, что ни один француз не пытался прервать их уединение. Невысокий человек явно обладал определенным весом: даже Дюбретон, случайно поймав взгляд Шарпа, лишь пожал плечами, извиняясь.
– Еще, майор? – Дюко помолчал, пока ординарец наливал Шарпу вина. – Видели ли вы в последние несколько недель свою жену?
– Уверен, вы знаете ответ.
Дюко улыбнулся, приняв ответ за комплимент:
– Я слышал, что La Aguja[279] в Касатехаде[280]. С нашей стороны ей ничто не угрожает, уверяю вас.
– С ней редко бывает иначе.
Дюко как будто не заметил оскорбления, лишь очки его сверкнули, отражая пламя свечи.
– Вас удивляет, откуда я столько знаю о вас, Шарп?
– Слава всегда удивляет, Дюко, но она доставляет большое удовольствие, – Шарп произнес это чересчур напыщенно: невысокий злобный майор действовал ему на нервы.
Дюко рассмеялся:
– Что ж, наслаждайтесь своей славой, пока можете, Шарп, осталось совсем немного. Славу, завоеванную на поле боя, только на поле боя и можно поддерживать, а это обычно влечет за собой смерть. Уверен, конца войны вы не увидите.
