В то время, когда император разговаривал с Луи, генерал Раевский, уже получил донесение, что французы идут по другому берегу Днепра. Отправив вестовых к Барклаю, он срочно поднял корпус и повел его назад в город. Эта вторая случайность — поздний выход Раевского из города — опять обернулась против французов. Две случайности превратились в серьезную неприятность. Смоленск теперь оказался занят не только полуразбитой дивизией Неверовского, которая просто не в состоянии была оборонять стены крепости протяженностью более шести верст, но и корпусом Раевского. И хотя силы Наполеона почти в десять раз превосходили число защитников Смоленска, войти в город походным маршем стало невозможно.
Но Бонапарт и Каранелли не знали этого. И вызванный тогда Мюрат получил строжайший приказ выступить со своими корпусами до рассвета, чтобы войти в город сразу после восхода солнца.
Встреченные в Краснинском предместье русские пехотинцы не смогли оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление французам и отошли за стены крепости. Дозоры начали искать пути проникновения в город. Кавалерийская атака на крепостные стены высотой в шесть саженей — занятие малополезное. Потому для направления главного удара Мюрат выбрал Королевский бастион — единственный широкий пролом в стене в западной части города. Решающий удар должны были нанести спешившиеся драгуны. Остальные войска атаковали все приемлемые для прорыва места, чтобы распылить и без того малые силы русских.
Результаты штурма города, в который король Неаполитанский намеревался въехать под фанфары, изумили. По всему периметру стены раздавались ружейные залпы. Плотность огня явно превосходила ожидания. Мюрат заподозрил, что в Смоленске войск больше, чем потрепанная дивизия. Во многих местах французам даже не дали приблизиться к стене. А драгун остановили картечью орудия, установленные на бастионе. Кроме того, на стенах были замечены простые горожане, вооруженные топорами и вилами. И хотя это вызвало смех маршала, без артиллерии и пехоты он был бессилен.
Прибывшие к вечеру Даву и Ней, настороженные рассказом Мюрата, решили провести разведку, бросив по всему периметру стены в безнадежные атаки несколько батальонов. Результаты со всей очевидностью показали, что в Смоленске намного больше войск, чем дивизия Неверовского.
Костры расположившихся на ночлег солдат Нея, Даву и Мюрата казались сплошной огненной линией, идущей по холмам и охватывающей город с юга. Глядящий на эту картину генерал Раевский понимал, что здесь — основные силы наполеоновской армии. А еще он понимал, что до завтрашней ночи ни армия Багратиона, ни Барклай де Толли не успеют вернуться в Смоленск. И ему нужно пережить день, один только день, который для многих солдат его корпуса, а может, и для него самого станет последним. Они будут стоять и умирать, защищая этот город, потому что не могут отойти, не могут пропустить французов и обречь на гибель русские армии.
Со стороны противника глухо бухнула пушка. Ушедший в небо снаряд разорвался в вышине красным фейерверком. Следом за ним взлетел еще один, а потом еще и еще.
— Не иначе, как сам Бонапарт прибыл! — ординарец попытался проявить догадливость. Он не знал, что совсем недалеко, рядом с Королевским бастионом, стояли трое мужчин, одетых в форму русских офицеров, для которых Даву по просьбе Каранелли устроил этот салют. Графиня Возьмитинская уехала сегодня утром. Но карета была пуста — Смоленск покинул только кучер. Доминик, слуга и гример стали пехотными офицерами.
Снаряды продолжали лететь в небо, и все трое тщательно запоминали порядок цветов вспыхивающих в небе огней.
— Красный, красный, синий, красный, зеленый, желтый, синий, зеленый, красный…
Доминик и Ламбер молчали и только бывший слуга слегка бормотал, озвучивая цвета взлетающих петард.
Когда салют над французской позицией закончился, офицеры развернулись и пошли через весь город к его восточной стене. Мимо утопающего в садах государева дворца по бревенчатой мостовой Блонной улицы к главной магистрали — Молоховской. И потом дальше к Никольским воротам.
Пройти через них, запертых по случаю приближения врага и тщательно охраняемых, Доминик и не рассчитывал. Потому группа повернула на юг и двинулась к Днепру по дороге, идущей вдоль крепостной стены. Там в самом дальнем углу около Лучанской башни можно было не ожидать нападения. Сразу за высокой стеной начинался Чертов ров, через который подобраться к крепости чрезвычайно трудно. А уж подтащить орудия или подъехать на коне — просто невозможно.
Рядовой Сидор Перепелкин сменился в полночь. Он медленно ходил по широкой стене между башнями, вглядываясь в темноту через просветы между зубцами. Хотя увидеть что-нибудь вряд ли надеялся. Атаковать здесь мог только черт самолично. Большой участок крепости, версты в полторы, на котором располагались шесть башен, охраняла только одна рота. Но даже этого было более чем достаточно. И потому Сидор жутко удивился, когда вдруг разглядел в темноте три силуэта, приближающихся к нему со стороны Поздняковой башни. Но сказать Перепелкину ничего не довелось. Он даже не разглядел взмах руки идущего первым мальчишки. Под сердцем вдруг стало как-то пусто и неуютно, словно кусок льда случайно коснулся груди. Ноги перестали слушаться, и Сидор почувствовал, что садится. Неимоверная тяжесть навалилась на плечи, сгибая колени. Перепелкин сопротивлялся изо всех сил, стараясь устоять. Но весящее не менее двух пудов ружье зацепилось за плечо и валило на бок.
Две тени подошли вплотную и крепко подхватили солдата под руки, не давая упасть. Третья остановилась перед лицом, и он почувствовал, как вдруг горячо стало в груди, в том самом месте, где еще секунду назад мертвецкий холод сковывал сердце. Перепелкин улыбнулся с чувством благодарности к поддерживающим незнакомцам и услышал последние в жизни слова:
— Ружье не снимайте!
Доминик вытер нож о мундир солдата.
— Скидывайте так, во внутреннюю сторону, где зубцов нет. Подумают, что задремал на ходу и свалился со стены.
— Так рана от ножа останется…
— До утра все равно не разглядят. Кидайте!
Тело рядового глухо ударилось о землю, чуть звякнуло ружье, попавшее на камень, и все стихло.
Один из французов, тот, что раньше считался слугой графини Возьмитинской, накинул на зубец веревочную петлю.
— Все передашь лично Каранелли. И скажи, что я жду сигнала о том, что ты дошел. И постарайся побыстрее, времени немного.
Левуазье не зря беспокоился — гонцу предстоял длинный и непростой путь. Но командир задал вопрос, и Доминик обязан дать ответ.
