влияния на смежные и отдаленные стили (в книге соответствующая глава называется «Герой за пределами себя»).
Строго говоря, подобный алгоритм развития характерен для любого «стиля эпохи» – например, средневекового «символизма», ренессансного «гуманизма», придворного классицизма, европоцентристского Просвещения, романтизма и реализма и всемирного авангарда. Сначала – родословная «стиля эпохи» в общем виде, еще не дифференцированного на частные версии. Затем – родословная каждой отдельной версии – рецепция «стиля эпохи» к конкретному национально-историческому контексту. И, наконец, опыт расширения контекста до масштабов метаисторического, интеркультурного и почти глобального. На примере итальянского и русского модерна Елена Охотникова демонстрирует нам закономерности развития мирового искусства, наблюдаемые из современности. Такие перспективы приоткрывает нам изучение стиля модерн в контексте истории мировой культуры.
Для истории мировой культуры все явления, имеющие честь войти в ее состав, являются для нее «своими», то есть обладающими приобретенным в течение веков своего исторического развития глобалитетом (потенциальной способностью обладать всемирной отзывчивостью, мировым значением и мировым влиянием). Итальянская и русская культуры обладают такими способностями и возможностями и, естественно, являются неотъемлемыми составными частями мировой культуры. Сегодня и «итальянское», и «русское» – будь то искусство или философия, история или ландшафт – воспринимаются глобальным человечеством как «своё».
Однако в диалоге локальных культур, даже несомненно обладающих глобалитетом, это обстоит далеко не так. Елена Охотникова замечает: «Главная проблема диалога, проблема рецепции – это прежде всего проблема осознания своего и чужого. Стиль модерн в контексте Италии и России – это “чужое”, поскольку модерн приходит в эти культуры как уже сложившаяся система». Различая в диалоге культур такие механизмы рецепции, как «пересоздание» и «воссоздание», автор добавляет: «Особенно интересно, каким образом воспринимающая культура трансформируется под воздействием воспринимаемого, как происходит диалог внутри самой культуры с собственной традицией, как эта традиция преображается в восприятии современников».
Е. Охотникова упоминает в своей книге, что основателем изучения диалога культур был наш великий соотечественник Михаил Бахтин. Еще в начале своего творческого пути (в работе, сохранившаяся часть которой была опубликована посмертно и условно названа «К философии поступка») он сформулировал исходные теоретические принципы анализа диалога, которым он следовал всю последующую жизнь, в том числе при осмыслении диалога культур. В этой ранней своей работе М. Бахрин стремился выявить «общие моменты» для, с одной стороны, «конкретно-индивидуальных, неповторимых миров действительно поступающих сознаний» [отдельных личностей, сообществ или целых культур. – И.К.] и, с другой, «единым-единственным бытием-событием» [то есть миром-бытием в целом. – И.К.]. «Эти моменты, – продолжал Бахтин: – я-для-себя, другой-для меня и я-для-другого; все ценности действительной жизни и культуры расположены вокруг этих основных архитектонических точек действительного мира поступка: нацчные ценности, эстетические, политические (включая и этические и социальные) и, наконец, религиозные. Все пространственно-временные и содержательно-смысловые ценности и отношения стягиваются к этим эмоционально-волевым центральным моментам: я, другой, и я-для-другого» [123].
Применительно к культурологии и искусствознанию формула «я-для-себя» означает рассмотрение каждой культуры самой по себе, чисто герменевтически; автономно от любых других культур; «другой-для-меня» характеризует значение другой культуры, с которой вступает в диалог данная культура, для самой данной культуры; что же касается формулы «я-для-другого», то она определяет то значение и смысл, которые имеет (или может иметь) данная культура для своего культурно-исторического контекста, для других культур, для мировой культуры в целом. Все три формулы в совокупности представляют собой экстракт культурфилософского подхода к анализу актуального или потенциального диалога культур.
В книге М. Бахтина «Эстетика словесного творчества» мы читаем его позднейшее размышление на тему диалога культур: «Чужая культура только в глазах другой культуры раскрывает себя полнее и глубже (но не во всей полноте, потому что придут и другие культуры, которые увидят и поймут еще больше). Один смысл раскрывает свои глубины, встретившись и соприкоснувшись с другим, чужим смыслом: между ними начинается как бы диалог, который преодолевает замкнутость и односторонность этих смыслов, этих культур. Мы ставим чужой культуре новые вопросы, каких она сама себе не ставила, мы ищем в ней ответа на эти наши вопросы, и чужая культура отвечает нам, открывая перед нами новые свои стороны, новые смысловые глубины. Без своих вопросов нельзя творчески понять ничего другого и чужого (но, конечно, вопросов серьезных, подлинных). При такой диалогической встрече двух культур они не сливаются и не смешиваются, каждая сохраняет свое единство и открытую целостность, но они взаимно обогащаются» [124].
Стиль модерн (как и сам модерн) в изложении Е. Охотниковой существует и сам-в-себе и для-себя, и как «другой-для-меня» (читателя и поклонника искусств), и как «я-для-другого» (один стиль перед лицом другого стиля). Но важно не только это. В книге, открытой перед нами, показано и то, как итальянская и русская культура ведут между собой бесконечный и неисчерпаемый диалог. Так, например, автор книги замечает:
«Через трактовку женского образа в русском и итальянском модерне проявляется национальная специфика стиля. Несмотря на то что многие мотивы и иконографические типы используются по аналогии с европейскими, в различных видах искусства они претерпевают изменения и приобретают дополнительные характеристики». И далее мы погружаемся в подробный сравнительный анализ значения и функций женского образа в итальянском и русском модерне, проникаемся русским и итальянским взглядом на живописные и архитектурные подробности стиля модерн.
В этом ключе Е. Охотникова осуществляет свое исследование стиля модерн – в его идейно-художественном преломлении при встрече с итальянской и русской культурами. М. Бахтин любил повторять, что «в области культуры вненаходимость – самый могучий рычаг понимания» [125]. Про Е. Охотникову как исследователя итальянской и русской культур, русского и итальянского искусства в их сопоставлении, пожалуй, нельзя сказать, что она «вненаходима» по отношению к этим культурам. Скорее она всенаходима. Она много бывала в Италии и свободно владеет итальянским языком, который преподает в России. Она прошла 9-месячную стажировку в Болонском университете по гранту Европейского Союза Erasmus Triple I, работала в итальянских библиотеках и архивах, участвовала в научных семинарах и круглых столах, общалась с коллегами из итальянских университетов и обсуждала с ними результаты своих научных изысканий и наблюдений. Будучи человеком русской культуры, Охотникова одновременно является и человеком итальянской культуры. Поэтому ей так легко судить о русском и итальянском модерне как о своего рода культурных «побратимах», которые ей в равной мере понятны и близки.
С моей точки зрения, Е. В. Охотниковой удалось раскрыть в своей теме много нового. Во-первых, это работа, впервые специально рассматривающая особенности итальянского и русского модерна в сравнении с общеевропейскими тенденциями. Во-вторых, это сравнительное исследование итальянского и русского модерна, которое также осуществляется впервые. В-третьих, в ее книге анализируется не столько стиль модерн – в его национальной
