— В этом нет нужды. Если вы только проявите терпение.
Де Монфор поднялся на ноги.
— У меня нет времени на терпение. Я здесь исполняю Божье дело! Вся Церковь молится за меня. Нам нужна их сдача, сейчас же. Добудьте ее для меня, любым способом.
Симон мало что смыслил в ратном деле, но одно он знал твердо: законы войны требовали от осаждающих щадить жизнь любого гарнизона, сдавшегося на их милость. Жилю это было не по нутру, не сейчас.
— Я пришел сюда убивать еретиков, — сказал Жиль, — а не вести с ними переговоры.
— Если вы отпустите их сейчас, — сказал де Монфор, — это не будет иметь значения, ибо мы поймаем их позже. В конце концов, правосудие восторжествует. Поверьте мне. Но сейчас мне нужен Монтайе.
— Кроме того, лишь немногие из тех, кто внутри цитадели, — еретики, — заметил Симон, выбрав момент, чтобы высказаться. — Многие — добрые католики.
— Добрый католик не защищает ересь! — крикнул Жиль. — Для меня они все — дьяволопоклонники, и они должны за это пострадать.
Де Монфор повернулся к отцу Ортису.
— Что вы скажете на это?
— Я думаю, что предложение вырезать всех в крепости — едва ли хорошая основа для переговоров.
— Согласен, — сказал де Монфор и посмотрел на Жиля. — Вы это слышите, мой сеньор?
— Так вы отпустите их всех на свободу?
— Пусть те, кто любит Церковь, принесут ей клятву верности, и да, мы их отпустим. Тех, кто этого не сделает, мы сожжем.
— Это смехотворно! — крикнул Жиль. — Человек присягнет своему ослу, если это спасет ему жизнь!
— Если вы так думаете, — сказал отец Ортис, — то вы недооцениваете этих людей. Истинные еретики скорее взойдут на костер, чем отрекутся от своей безбожной веры. Именно это и делает их столь мерзкими и опасными.
Еще один порыв ветра, и фиолетовый шатер Жиля едва не рухнул. «Давайте уже договоримся и покончим с этим, — подумал Симон. — Я не выдержу и дня в этой гнусной стране».
— Значит, решено, — сказал де Монфор. — Отправьте им гонца под белым флагом с сообщением, что мы желаем переговоров.
— Я не стану говорить ни о каком мире с этими псами, — сказал Жиль.
— Тогда пусть это сделают ваши священники. — Он повернулся к монаху. — Вы сможете найти способ передать Монтайе в мое владение, отец Ортис?
Диего улыбнулся.
— Если на то будет воля Божья, — сказал он.
LXXXVI
— Сегодня всадник из лагеря крестоносцев приблизился к главным воротам под белым флагом. Они просят о переговорах.
— Значит, мы их дожали! — воскликнул Ансельм. — Они бы не стали торговаться, если бы не были на пределе!
Раймон пожал плечами.
— Но ведь… и мы тоже.
Он оглядел троих мужчин, которых пригласил в свои покои на совет. Они должны были выразить мнение остальных: Наваррского, командира наемников; Беренжера, гиганта-каменщика, ставшего представителем беженцев и знавшего теперь каждый камень и каждый кирпич в замке; и бюргера Жоана Бело в его шелковых штанах, который ратовал за перемирие и имел много сторонников среди горожан.
— Надо выслушать, что они скажут, — произнес Наваррский. — У нас не хватит людей, чтобы отразить еще один штурм.
— Да у них и самих не хватит людей на штурм, — сказал Ансельм. — Всякий видит, как поредели их ряды с конца лета.
— Ты каменщик, а не солдат. Откуда тебе знать, на что способна их армия? — Наваррский повернулся к Раймону. — Зачем ты его слушаешь?
— Я согласен с капитаном, — сказал Бело. — Давайте выслушаем, что они скажут. В конце концов, они говорят, что это война против ереси, а не против нас.
— Конечно, это война против нас! — крикнул Ансельм. — Посмотрите, что они сделали в Безье, в Каркассоне!
— А почему бы нам не предложить им еретиков в обмен на мир? — сказал Бело. — Посмотрим, что они на это ответят.
Ансельм бросился на него, и Наваррскому пришлось встать между ними. Раймон вскочил на ноги.
— Господа!
— Здесь нет еретиков! — кричал Ансельм. — Есть только мы, альбигойцы, и захватчики! Как ты можешь говорить такую мерзость! Катары были нашими соседями всю нашу жизнь, и какой вред они нам причинили? И ты их предашь?
— Ты так говоришь лишь потому, что твоя жена сама еретичка, — усмехнулся Бело.
— Предательства не будет, — сказал Раймон. — Либо мы все спасемся, либо никто.
Донжон содрогнулся, когда еще один камень с грохотом ударил в стену. Кто-то где-то закричал.
— Если эта стена рухнет, мы погибли, — сказал Наваррский.
— А что насчет барона де Верси? — спросил Ансельм. — Есть новости?
Раймон покачал головой.
— Он мертв, — сказал Бело. — Или, если он и прорвался через ряды крестоносцев, в чем я сильно сомневаюсь, то сейчас он уже в Бургундии, пирует за своим столом и считает себя самым удачливым человеком на свете.
— Мы должны вести переговоры, — повторил Наваррский.
— Хорошо, — сказал им Раймон. — Треть гарнизона мертва от болезней или в бою. Еще треть больна лихорадкой. Мы зарезали всех животных, и у нас заканчивается свежее мясо. Выбор у нас невелик. Послушаем, что скажут крозатс.
*
Солнце стояло так высоко, что било прямо в лицо Фабриции через высокое окно; свет, словно гвозди, впивался в глаза. Мать звала ее вставать с постели и помогать с утренним костром.
По крайней мере, голос был как у матери, но на ней был черный капюшон, так что это не могла быть она. Пейре был тут же, рядом. «Не забудь крест», — сказал кто-то. Это был отец Марти. У него был раздвоенный хвост, как у Дьявола.
«Она умирает», — сказал кто-то другой.
Ей дали воды, а потом она пошла в лес собирать травы. Там был луг с маргаритками, но люди все время мешали ей, давая чинить для них всякое: руку, печень, ногу. Она пыталась пробиться сквозь них.
Волк показал ей глубокую рану на шее от удара мечом и попросил положить туда руки. Но когда она протянула их, волк превратился в солдата и попытался ее задушить. Она открыла глаза, чтобы убежать от него. Пылинки, каждая размером с камень, плавали вокруг нее, и когда они опускались, пол дрожал.
Она так устала. Ей нужно было спать. Филипп держал ее за руку. У него в груди торчала стрела.
— Когда ты вернешься? — спросила она.
— Я никогда не вернусь, — ответил он.
— Фабриция, — сказал Ансельм. Она почувствовала, как он гладит ее по лицу. — Ты была очень больна, — сказал он.
— Ты здесь?
— Я здесь.
— Ты — сон?
— Не сон, — сказал он. Она ждала, что он превратится в дьявола, или змею, или шипы, но он не превращался. Она снова уснула.
Когда она проснулась, то увидела, как тень отделилась от одного из тел, лежащих рядом с ней. Она присоединилась к другим, собравшимся в углу. Они чесали в затылках и гадали, куда идти. Кто-то вынес их тела, и они последовали за ними. Ей хотелось пойти с ними, но плоть была слишком тяжелой и не пускала ее.
Отец ее сказал:
— Она вся горит. Будто у очага сидишь.
Когда она снова очнулась, ей показалось, будто она лежит в чем-то жирном, все было мокрым и вонючим. Она попросила воды, и человек в черной рясе дал ей чашку и сказал:
— Выглядите гораздо лучше. — Она была голодна. Она потянулась к кресту на шее и вспомнила, что его нет.
— Филипп, — сказала она.
LXXXVII
Симон выехал из лагеря вместе с отцом Ортисом. Де Монфор стоял у своего шатра, уперев руки в бока, и смотрел им вслед. Жиль даже не потрудился встать с постели. Он плохо спал. Симон часто слышал, как тот стонет и что-то кричит по ночам. «У него беспокойные сны», — сказал ему отец Ортис. «Если бы комендант Монтайе знал, в каком состоянии наш союз!» — подумал Симон.
Среди руин бурга все еще лежали трупы после атаки в первый день осады, многие — уже обугленные скелеты. Другие, после недавнего штурма, раздулись и посинели, их внутренности были разбросаны по полуострову падальщиками. Стервятники смотрели на него с презрением.
