— Чего?
— А того, моя маленькая, что жили многие храбрецы и до Агамемнона, но все они, никому не ведомые и никем не оплаканные, скрыты от нас в непроглядном мраке забвения. Вот и сражайся ради прекрасных глаз, сил не жалей! А ты ничего и не видела!
— Очень интересно мне смотреть было, как он тебя в лепешку сомнет! — заявила Жаккетта.
— Обижаешь, маленькая. Ваш любезный гаремовладелец, конечно, опытный противник, но он слишком высоко ценит себя и слишком низко других людей. А это уже слабость. Я ведь большую часть своей жизни тоже не гладью вышивал. Кстати, о глади… Госпожа Жанна!
Жанна, тихо разговаривавшая с Жераром, недовольно посмотрела на рыжего:
— Я вас слушаю.
— Но после сегодняшнего турнира я могу рассчитывать на то, что вы вышьете мне персональное житие святого Иоанна? «Святой Иоанн бьется на турнире за прекрасных дам и торжество справедливости»?
Жанна отрицательно покачала головой.
— И не надейтесь! Далась же вам эта моя икона! Да после нее меня тошнит, как только я иголку с ниткой увижу.
— Вот так, по вашей милости, я и не останусь в веках подобно тем бедолагам, что были до Агамемнона и, никому не ведомые, скрылись от нас в непроглядном мраке забвения… — заявил рыжий. — Вот уж не везет так не везет!
— А почему мы стоим во дворе? — вдруг спросила Жаккетта. — Ночь на улице.
— Потому что нам хорошо! — мудро сказал рыжий. — Прекрасная госпожа Хабль аль-Лулу, окажите мне честь вступить вместе с вами под своды этого роскошного дома!
— А почему вы назвали госпожу Нарджис… то есть Жаккетту… почему вы назвали ее Хабль аль-Лулу? — немного ошарашенно спросил Жерар.
— А потому, друг мой, что это ее мусульманское имя! — сказал рыжий и, оставив недоумевающего оруженосца в полной растерянности стоять во дворе, повел Жаккетту в гостиницу.
* * *
Гостиница оказалась очень приличной. Жерар снял вполне роскошные апартаменты, состоящие из одной общей комнаты и трех спален.
Там и накрыли припозднившимся постояльцам стол.
Только сейчас Жаккетта осознала, что не ела со вчерашнего дня.
Со вчерашнего!!! Это же надо представить?!
Чуть позже выяснилось, что (к сожалению) на два глаза у человека приходится лишь один желудок…
Глаза у Жаккетты оставались еще голодными, но больше проглотить ни ложечки она не могла. Так и страдала, провожая печальным взглядом каждый кусок еды со стола.
За едой разговор зашел о дальнейших планах.
— Ну и куда мы сейчас? — спросила Жанна рыжего.
— В Ренн… — коротко сказал рыжий.
— Вы нас довезете? — обрадовалась Жанна.
— А куда же я денусь? — вопросом на вопрос ответил рыжий. — У вас, милые дамы, редкое свойство попадать в самые немыслимые ситуации. Буйных безумцев у нас в Европе, надо сказать, не так уж и много, во всяком случае, на каждом шагу не встречаются. Но вы ухитрились набрести на него просто безошибочно. Так что придется мне доставить вас до Аквитанского отеля, чтобы душа была спокойна.
— Спасибо! — благодарно сказала Жанна. — Но мы не виноваты, что виконт оказался безумным. В Риме он вел себя вполне прилично. И во время путешествия вместе с благодетелем тоже. Наоборот, я думала, что он очень скучный и добропорядочный.
— А знаете, что я вам скажу, госпожа Жанна? — вдруг усмехнулся рыжий. — Вполне возможно, что все эти приключения мы переживали напрасно. Надо было лишь подождать зимы.
— Ну и что бы произошло? — удивилась Жанна.
— У людей подобного склада, — хитро сказал рыжий, — всплески безумия приходятся как раз на весну и осень. Глядишь, к холодам он бы пришел в себя, стал нормальным человеком и отпустил бы вас с миром, да еще приплатил бы за причиненный ущерб. Разве я не прав? Снега надо было ждать.
— Он бы нас прекрасно уморил и до снега! — вмешалась Жаккетта. — Бегать от него по коврам довольно утомительно, да и подсвечники не везде стоят.
— Ты оборонялась подсвечником? — поднял бровь рыжий. — И успешно?
— Не знаю! — стянула с его тарелки аппетитный ломтик сыра (умру, а съем!) Жаккетта. — Я не успела его в ход пустить. Но треснула бы за милую душу! Там хороший подсвечник стоял, напольный, кованый. Не хуже протазана[19] при нужде.
— Ну-ну… Таким грозным женщинам и спасители не нужны! — Рыжий выразительно проводил взглядом покинувший его тарелку сыр. — Удивляюсь, как вообще бедный виконт дожил до моего прибытия. Я его просто спас! Ведь на него то подсвечники готовят, но ногти ядом мажут. Кстати, маленькая, что ты ему сказала перед поединком? Он, по-моему, выехал на ристалище несколько растерянным, что и послужило одной из причин его поражения.
— Правду… — нехотя сказала Жаккетта. — Что я не госпожа Нарджис.
— Все понятно! — поднял руки вверх рыжий. — Такое с первого раза переварить трудно. Подложила, значит, виконту свинью!
* * *
К концу трапезы разморило всех. Сказались и сильная физическая усталость, и пережитое нервное напряжение. Жаккетта откровенно клевала за столом носом.
Но после ужина их еще ждала горячая вода в ванных, в полуподвале гостиницы, — преддверие чистой постели.
Боже, какое это было счастье — после сытной трапезы, наполнившей душу блаженством, смыть с себя дорожную грязь!
А потом расчесывать ко сну волосы, с каждым взмахом гребня прогоняя прочь все тревоги минувшего дня!
Полураздетая Жанна сидела перед зеркалом, Жаккетта снимала с кровати покрывало, когда в комнату без стука вошел рыжий.
— Сидите, сидите! — сказал он вскочившей Жанне.
Рыжий прямиком подошел к кровати и спросил:
— Маленькая, это твоя подушка?
Недоумевающая Жаккетта кивнула.
Невозмутимый рыжий взял ее подушку и вышел.
Жаккетта, не веря глазам, потрогала то место, где она лежала, и кинулась за рыжим возвращать постельную утварь.
Она пробежала через общую комнату и ворвалась в спальню мужчин. И увидела, что рыжий кладет ее подушку на стоящую там кровать, такую же широкую многоместную, как и в их комнате.
Не успела Жаккетта и рта раскрыть, как рыжий строго сказал:
— Ложись! И не верь этой новой моде, что, мол, спать надо в рубашках, это-де полезней для здоровья[20]! И не делай больших глаз! Может, вы там с ума и посходили, но я пока не вижу нужды делить свою постель с мужчиной, пусть и очень симпатичным!
Жаккетта молча раскрыла закрытый рот. И начала снимать рубашку.
Только она забралась на кровать, в комнату вошел ничего не подозревающий Жерар, полный предвкушения крепкого сна после полного забот и тревог дня.
