— Скажите же, в чем тут дело?
— Не смею, язык не повернется.
— Ну так забудем об этом.
— Видите ли, честное слово, сказать такое молодому человеку.
— Не будем говорить об этом, госпожа Пипле.
— Но поскольку вы будете жить в нашем доме, лучше предупредить вас об этих сплетнях. Ведь вы можете зайти к господину Брадаманти, подружиться с ним, а стоит вам поверить таким слухам, и они помешают вашему знакомству.
— Говорите, я слушаю.
— Болтают, что когда... девушке случится сделать глупость... понимаете? И она боится последствий...
— И что же?
— Право, не смею.
— Ну же!..
— Нет, к тому же это глупости...
— Скажите все-таки.
— Враки.
— Скажите, какие именно?
— Это говорят люди, завидующие пятнистому коню господина Сезара.
— Отлично, но что же они говорят, в конце концов?
— Язык не поворачивается.
— Но какое может быть отношение между девушкой, сделавшей глупость, и шарлатаном?
— Я не говорю, что это правда!
— Но, ради бога, в чем тут дело? — воскликнул Родольф, выведенный из терпения странными недомолвками г-жи Пипле.
— Послушайте, молодой человек, — продолжала привратница торжественным тоном, — дайте мне честное слово, что никогда, никому не повторите моих слов!
— Прежде чем дать вам такую клятву, я должен знать, в чем дело.
— Если я расскажу вам об этом, то не из-за шести франков, которые вы мне обещали, не из-за черносмородиновой настойки...
— Хорошо, хорошо.
— А только из-за доверия, которое вы мне внушаете.
— Пусть так.
— И чтобы оказать услугу этому бедному господину Брадаманти, оправдать его в ваших глазах.
— Ваши намерения превосходны, не сомневаюсь, итак...
— Ну вот, опять у меня язык не поворачивается. Знаете, я вам скажу это на ушко, мне будет не так стыдно... Подумать только, какой я ребенок, а?
И старуха шепотом сказала несколько слов Родольфу, который вздрогнул от омерзения.
— Но это ужасно! — воскликнул он, невольно вскакивая на ноги и чуть ли не со страхом смотря вокруг себя, словно этот дом был проклят. — Боже мой, боже мой! — прошептал он в горестном недоумении. — Так, значит, такие чудовищные преступления возможны! И эта омерзительная старуха чуть ли не равнодушно отнеслась к сделанному ею гнусному признанию.
Привратница, продолжавшая заниматься хозяйством, не услышала этих слов Родольфа.
— Такие пакости могут говорить лищь злостные сплетники, — проговорила она. — Как они смеют чернить человека, вылечившего Альфреда от ревматизма, привезшего из Ливана пятнистую лошадь, бесплатно удаляющего пять зубов из шести, имеющего аттестаты со всей Европы, который день в день вносит квартирную плату? Ей-богу, лучше умереть, чем поверить подобным россказням!
В то время как г-жа Пипле кипела негодованием против клеветников шарлатана, Родольф вспомнил письмо, адресованное этому человеку, которое было написано на толстой бумаге, измененным почерком, со следами от слез, размывших иные буквы.
Родольф почувствовал драму в этих слезах, в этом таинственном послании.
Страшную драму.
Предчувствие подсказало ему, что жуткие слухи, ходившие об итальянце, не были лишены основания.
— А вот и Альфред, — вскричала привратница, — он скажет вам, как и я, что только злые языки могут обвинять во всяких ужасах этого бедного господина Сезара Брадаманти, который вылечил его от ревматизма.
Считаем нужным напомнить читателю, что все эти факты относятся к 1838 году...
Господин Пипле вошел в привратницкую с видом серьезным, осанистым; у этого человека, лет шестидесяти от роду, был огромный нос, внушительная полнота, большое лицо, вылепленное и раскрашенное вроде нюрнбергских щелкунчиков. Над этим странным и неподвижным лицом возвышался расширяющийся кверху широкополый и порыжевший от старости цилиндр.
На Альфреде, не расстававшемся с этой шляпой так же, как его жена не расставалась со своим причудливым париком, был старый зеленый костюм с длинными полами и словно свинцовыми отворотами, ибо они лоснились от грязи. Несмотря на цилиндр и зеленый костюм, не лишенный парадности, он не снял скромной эмблемы своего ремесла — кожаного фартука, рыжеватый треугольник которого выделялся на фоне жилета, такого же пестрого, как лоскутное одеяло г-жи Пипле.
Привратник довольно приветливо раскланялся с Родольфом, но, увы, улыбка его была преисполнена горечи. Кроме того, в ней сквозила та глубокая меланхолия, о которой говорила Родольфу г-жа Пипле.
— Альфред, этот господин хочет снять комнату с чуланом на пятом этаже, — сказала г-жа Пипле, представляя Родольфа своему мужу, — и мы ждали тебя, чтобы вместе распить по стаканчику черносмородиновой наливки, которую он заказал.
Эта любезность сразу расположила г-на Пипле к Родольфу: он поднес руку к своей шляпе и произнес голосом, достойным певчего из кафедрального собора:
— Уверен, сударь, мы ублаготворим вас как привратники, а вы ублаготворите нас как жилец: ведь кто на кого похож, тот с тем и схож. Если только, — с тревогой добавил г-н Пипле, — вы не художник.
— Нет, я коммивояжер.
— В таком случае, сударь, разрешите засвидетельствовать вам мое нижайшее почтение. Я счастлив, что природа не создала вас художником — все они исчадья ада!
— Художники — исчадья ада? — переспросил Родольф. Вместо ответа г-н Пипле поднял руку к потолку и издал нечто вроде негодующего стенания.
— Именно художники отравили жизнь Альфреду. Это они вызвали, у него меланхолию, о которой я вам говорила, — тихо сказала г-жа Пипле Родольфу.
И продолжала громче ласковым тоном:
— Полно, Альфред, будь благоразумен, не думай об этих повесах... иначе ты вконец расстроишься, и не станешь обедать.
— Нет, я возьму себя в руки и буду благоразумен, — ответил г-н Пипле с печальным"достоинством человека, смирившегося со своей участью. — Некий художник сделал мне много зла: он был моим преследователем, моим палачом, но теперь я презираю его. Поверьте, сударь, — продолжал он, повернувшись лицом к Родольфу, — художники — хуже чумы: они пачкают, разрушают дома.
— У вас снимал комнату художник?
— Увы, сударь, был у нас один такой! — с горечью молвил г-н Пипле. — Звали его Кабрионом!
При этом воспоминании привратник судорожно сжал кулаки, несмотря на свою кажущуюся сдержанность.
— Не он ли был последним жильцом комнаты, которую я собираюсь снять? — спросил Родольф.
— Нет, нет, последний был славным парнем по имени Жермен, а до него ее занимал Кабрион. Можете мне поверить, сударь, до того, как этот Кабрион съехал с квартиры, он чуть не довел меня до болезни, до сумасшествия.
— Неужели вы так сожалели об его отъезде? — спросил Родольф.
