и указал на стены.
— Крито, их больше нет. Послушай.
Крито злобно посмотрел на него, но затем лицо его вытянулось, когда он услышал: ужасные вопли внутри стен прекратились. Теперь звучал лишь готский рев победы, и почти все готы, кроме немногих отставших, хлынули в город.
— Ты сможешь помочь им, только если выживешь, чтобы помнить о них, чтобы чтить их память.
Крито поник при этих словах.
— Я должен был защитить их. Я должен был быть внутри города.
Паво подтолкнул Крито к остальной бегущей когорте и кивнул Суре, чтобы тот прикрывал тыл.
— Каждый из нас сделал всё, что мог, ты не можешь винить себя. Если бы ты был в городе, ты бы тоже погиб.
Лицо Крито на мгновение стало невыразительным, затем на нем проступила гримаса гнева.
— Нет! — выплюнул он, и слезы капали с его искаженного яростью лица. — Если бы ты и остальные не сбежали, мы могли бы спасти их. Они мертвы из-за тебя, ублюдок! — Он толкнул Паво ладонью, попав по рассеченной плоти бицепса. — С таким же успехом ты мог бы убить их сам!
Паво поморщился, но подавил боевое желание ответить ударом на удар.
— Тогда можешь ненавидеть меня за это, но, прошу, идем с нами.
Крито плюнул под ноги Паво, затем развернулся и побежал догонять когорту.
Паво и Сура последовал за ним.
Позади них город внезапно затих. Оглянувшись, Паво услышал ржание лошадей, щелчок кнута, а затем голос вскрикнул от неземной боли. Глухой, влажный удар резко оборвал крик, и раздался эйфорический рев готов.
* * *
Лупицин, разинув рот, смотрел вниз с зубцов стены; плюмбата все еще дрожала в земле позади Фритигерна. Ужасное осознание поползло по коже, когда Фритигерн, ошеломленный, поднял взгляд на стены, прижимая руку к ране на щеке.
Лупицин попятился от испепеляющего взгляда юдекса, затем резко развернулся к убегающей фигуре в зеленом плаще, которая возникла из ниоткуда, словно тень, чтобы метнуть дротик.
— За ним! — проревел он.
Но фигура уносилась прочь словно леопард, расталкивая легионеров со своего пути. Лупицин помчался по стене следом, перепрыгивая через спотыкающихся солдат, оставленных в кильватере незнакомца; его глаза были прикованы к зеленому плащу. Значит, этот Змей — не просто миф!
— Остановите его! — снова взревел Лупицин.
Но городская стража в ужасе таращилась на происходящее снаружи, и каждый крик Лупицина оставался неуслышанным, либо часовые реагировали слишком поздно, когда фигура уже проносилась мимо.
Затем Лупицин споткнулся о пятки легионера и упал на колени, проехавшись по камням; полы зеленого плаща исчезли в лестничном пролете надвратной башни. Он в отчаянии ударил кулаком по зубцам и взревел, проклиная всё на свете, пока с трудом поднимался на ноги. Но тут из башни вырвалась группа сагиттариев, оттесняя Лупицина назад словно река, спеша занять свои позиции. После этого зеленого плаща нигде не было видно — ни на стенах, ни на улицах внизу.
Гнев покинул его, когда равнину наполнил готский боевой клич. Он обернулся, чтобы посмотреть поверх зубцов: орда снаружи ожила. Теперь они хлынули на стены, взбираясь по лестницам с мечами, топорами и копьями, вопя и требуя крови. На равнине когорта Галла напоминала хлебную крошку, облепленную муравьями: готские воины рвали каре на куски.
Кожу покалывало, кровь в венах словно превратилась в лед. Насильственная смерть ждала его сегодня, понял он, чувствуя дрожь в конечностях. Мочевой пузырь опорожнился под доспехами, и он возненавидел себя за это, слыша в голове грубый и насмешливый смех отца.
— Я покажу тебе, старый ублюдок, — проклял он призрак отца; голос его срывался от ужаса.
Он сжал челюсти и оглядел стражу на стене. Две центурии, постоянно размещенные в городе, были отделены от своего родного Пятого Македонского легиона более семидесяти лет назад и мало что знали, кроме повседневной полицейской службы. Так что его собственным двум центуриям комитатов сегодня предстояла тяжелая работа. Все как один, они сжимали оружие побелевшими костяшками пальцев, почти такими же бледными, как их лица, бросая быстрые взгляды на своего лидера.
— Комес? — прохрипел стоящий рядом солдат, когда вой с лестниц стал ближе, а железные клинки засверкали у самого верха. — Нам выпустить дротики?
Лупицин оглянулся. Для залпа дротиков было слишком поздно; готы будут на стенах через мгновение. Он высунул язык, чтобы увлажнить губы, затем набрал полную грудь воздуха и проревел лучшие слова, какие смог найти:
— Приготовиться, солдаты! Укрепите нервы и приготовьтесь показать этим варварам путь в Вальгаллу!
Дежурный ободряющий клич оборвался, когда первый из готов достиг края стены, и легионер раскроил ему череп. Затем другого легионера ударом отбросило от стены в фонтане крови, костей и зубов; ручной топор застрял в его лице там, где раньше был нос. Тело рухнуло вниз, с глухим треском ударившись о брусчатку городских улиц. С этими звуками волна готов перехлестнула через зубцы, и их рев стал оглушительным.
Лупицин вскинул спату и щит. Он принял стойку так, как его учили много лет назад, когда он был перепуганным новобранцем, боявшимся своих сослуживцев, но еще больше — возвращения домой к отцу. Вспышка гнева разгорелась в груди при этой мысли, и он вперил взгляд в ближайшего гота. Время, казалось, замедлилось, когда двое его легионеров прижались к нему с флангов; троица образовала римский остров в море разъяренных готских копьеносцев. Он сделал выпад в сторону ближайшего врага, зацепив шею мужчины и вырвав кусок стенки артерии. Рычащий гот замолк, его глаза вылезли из орбит от изумления, а шея фонтанировала кровью. Затем он упал, словно игрушка, размахивая конечностями, прежде чем с хрустом врезаться головой в городскую мостовую. Ближайшие готы на мгновение замешкали, и гордыня забурлила в венах Лупицина. Возможно, в конце концов, он и правда доблестный солдат.
— За вашу империю, бойцы! — проревел он. Вот это честь! Вот это слава!
Он сшиб щитом очередного гота со стены, а затем полоснул по парочке, кинувшейся с фланга: одному раскроил грудную клетку, другому разрубил руку с мечом. Двое его легионеров смыкали строй рядом каждый раз, когда он наносил удар, но на каждого поверженного гота на стену взбирались десять новых. Он глянул вниз на улицы: горожане и ополченцы, стоявшие за воротами с мотыгами и дубинами, теперь в ужасе пятились от трещащих бревен. Некоторые бежали к центру города, без сомнения, надеясь укрыться на чердаках и в подвалах. К Аиду их, подумал он, это они трусы, а не
