как можно раньше. По той же причине Коннелли понимал важность тарифов для защиты американского рынка от конкуренции со стороны союзников (или «союзников»). То, что было необходимо в 1940–1950-е годы как средство балансирования СССР и восстановления мирового хозяйства, стремительно устаревало в новой ситуации. Но одновременно с этим Никсон признавал, что государственный капитализм далеко не исчерпал свой потенциал, он не верил в экстремистские теории о «маленьком государстве», отсюда его известная фраза «теперь мы все кейнсианцы» (стяжавшая ему ненависть всех доктринеров Америки) и готовность экспериментировать в момент кризиса с контролем цен. Как первоклассное политическое животное, он понимал, как изменяется природа страны и американские политические коалиции, он стремился создать «новое большинство» и «новый истеблишмент». Как пишет современный ученый Джеффри Кабасервис: «В его тайных пленках неоднократно зафиксированы его популистская ненависть к интеллектуалам, космополитам, прогрессистам, свободномыслящим, активистам, медиа-элитам, лидерам делового мира (“эти пердуны”) и президентам университетов (“эти [ч]удаки”)»[276]. В конечном счете если под «интеллектуалами» и «свободномыслящими» иметь в виду людей с дипломами наиболее престижных американских колледжей, то Никсон довольно точно предвидел, каким будет ядро Демократической партии в 1990–2000-е годы. Ему он желал противопоставить новое большинство, которое будут поддерживать люди, «на которых элитисты глядят сверху вниз: южане, которых они [элитисты] презирают, [белые] этносы, уроженцы Среднего Запада
(dese and dose guys), рабочие, фермеры, скотоводы, люди вроде тех, что живут вокруг Сан-Диего в округе Оранж [штат Калифорния]»[277]. Высший же класс, этих самых элитистов, Никсон аттестовал так: «Американский высший класс стал теперь похож на британский высший класс или, гораздо хуже, осмелюсь сказать, он стал похож на французский высший класс перед Второй мировой войной: декадентский, кровосмесительно-замкнутый, педерастический»[278]. Забавно, что эти наблюдения привели президента к своеобразной рефлексии: «Мне стыдно за ту группу, откуда я вышел. Я имею в виду, что я же из этой группы: юристов, бизнесменов, людей с так называемым высшим образованием. Ну, я вам скажу, она больше не годится управлять – не годится»[279]. Это по-своему забавно, потому что президент Никсон родился в бедной семье, а не в семье дельцов, и его популизм был не
предательством своего класса, но
возвращением к нему, как в свою юность в колледже Уиттьер, где он страдал от травли студентов из богатых семей и организовал свой клуб бедных, но талантливых студентов. Теперь, спустя 50 лет, мы видим, что республиканская коалиция в гораздо большей степени напоминает то «новое большинство», о котором говорил Ричард Никсон, чем Республиканскую партию 1920 года или 1980 года.
Тем не менее свой истинный блеск администрация Ричарда Никсона продемонстрировала во внешней политике. Уже в момент своего избрания Никсон понимал, что из Вьетнама США придется уходить – отсюда формула «мира с честью». Начался долгий дипломатический торг, подкрепляемый американскими бомбардировками (к слову, гораздо более интенсивными, чем в 1964–1968 годы), – это было неотъемлемой частью стратегии Никсона, продемонстрировать силу, решительность и жестокость, чтобы торговаться с более сильных переговорных позиций. В итоге американцам удалось добиться «нормального интервала» – то есть что Южный Вьетнам будет уничтожен не сразу, а через некоторое время после подписания официального мирного договора, вывода американских войск оттуда и возвращения американских военнопленных. Это был максимум, который можно было выжать. Южный Вьетнам был небоеспособен и недееспособен; чтобы его сохранить, нужно было постоянное прямое вмешательство, а именно его теперь не могли себе позволить США.
В итоге последний американский солдат оставил Вьетнам в 1973 году, Южный Вьетнам был поглощен Северным в 1975 году. Американское же общество, досыта наевшееся войной в далекой Азии, не испытывало никакого желания далее мешать воссоединению вьетнамского народа. И тот же Конгресс, что травил Никсона за Уотергейт, не шевельнул и пальцем, чтобы спасти сателлита, который втравил США в такую бессмысленную растрату американской мощи (по определению Барбары Такман). В конечном счете это было трудное, но необходимое решение. Оно высвободило американские силы, ресурсы, внимание и время для других фронтов, где, пользуясь отвлечением Америки на Вьетнам и падением ее престижа, усиливались антиамериканские силы. Самое главное – оно позволило без малейших препятствий продолжить курс на сотрудничество с Китаем против СССР. Этому способствовало то, что вьетнамцы, завершив объединение своей страны, больше не нуждались в китайской помощи и между КНР и СССР без серьезных колебаний выбрали СССР.
С дипломатической точки зрения реальный перелом в холодной войне произошел при администрации Никсона. Ей удалось заключить прочный союз с Китаем против СССР и добиться перелома на ближневосточном направлении.
О китайской политике Никсона написаны, наверное, целые библиотеки. Однако здесь важно не только и не столько то, что блок США и КНР заключал СССР в стратегические клещи, дополнительно усиливая давление на него в военном и экономическом отношении (а также в идеологическом, поскольку КНР, через маоистские и другие партии имела серьезное влияние в тогдашнем «мировом коммунистическом движении», в особенности в Третьем мире). Важно то, что при Никсоне США стали признавать стратегическую реальность. До никсоновского блока с Китаем «истинным» Китаем США считали Республику Китай, контролировавшую лишь остров Тайвань. Исходя из этого и выстраивалась американская политика на китайском направлении все 1950-е и большую часть 1960-х годов. Без этого давления на КНР советско-китайский раскол произошел бы, несомненно, раньше.
Здесь стоит сделать небольшое отступление. Причины советско-китайского раскола часто изображаются (особенно в России) в идеалистическом свете, как нежелание более ортодоксальных китайских коммунистов следовать более реформистской линии Хрущева. Это не так. У Мао были свои претензии к Сталину, которые он и излагал Хрущеву после пресловутого XX съезда КПСС: приобретение Советским Союзом Порт-Артура и Чанчуньской железной дороги, деятельность «совместных» (а фактически советских) компаний в Синьцзяне и Маньчжурии, отсечение от Китая Внешней Монголии. Фактически существовало две основные линии раскола в советско-китайских отношениях. Во-первых, оба государства придерживались одной и той же идеологии. Во-вторых, оба государства были великими державами и «терлись боками», если так можно выразиться, в ряде сфер. Китай, как на тот момент более слабая сторона, опасался советского «идеологического» влияния и создания таких условий, когда в Пекине уселось бы не прокитайское, а просоветское руководство, и он опасался советского влияния на такие пограничные территории, как Маньчжурия и Синьцзян. А во-вторых, как националистическое в конечном счете государство (в гораздо большей степени, чем Советский Союз) КНР не желала признавать над собой авторитет какого бы то ни было другого государства.
Но благодаря «разоблачению сталинизма» у КНР возникла возможность занять позицию не открытых националистов, но более осторожных и доброжелательных партнеров СССР в рамках международного коммунистического движения. Ею Мао Цзэдун, великий дипломат, воспользовался на 101%. Поначалу он использовал вес Китая в
