Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 111
И все же его усердие в куртуазной придури было обидным и досадным. Вечера напролет князь Антиохийский ловил с завязанными глазами визжащих дам, преподносил королеве яблоко в роли Париса или благоговейно внимал бесконечным мадригалам.
– Я словно вернулся в волшебную атмосферу моего юношества, в мою родную Аквитанию! Утонченная поэзия, музыка… Я только сейчас понял, как мне не хватало всего этого!
Ногти Констанции до крови впивались в ладони, но ради блага Антиохии и спокойствия Пуатье она запрещала себе вмешиваться. С той первой их ссоры из-за Алиенор они с Раймондом полностью так и не примирились. Князь продолжал ночевать в казармах, дни проводил в обществе паладинов и королевы, а с женой общался лишь при посторонних или по необходимости. Но, оказывается, теперь, когда в замке царствует другая, ему стало гораздо лучше, несмотря на размолвку со своею венчанной супругой! Интересно, знает ли заморский кумир, что великий почитатель и бережный хранитель провансальской культуры сам не озаботился обучиться писать и читать?
Утонченных придворных развлечений упорно сторонился лишь один кавалер – Луи. В сопровождении своего капеллана Одо де Дойля и телохранителя Тьерри Галерана понурый Капет бродил по замку хмурым призраком, мрачнея день ото дня. На провансальском наречии, на котором беседовали между собой Раймонд и Алиенор, парижанин не говорил, блистать в оживленных словесных поединках придворных и любезничать с собственной женой наперегонки с князем Антиохийским он не желал, да никто ему и не предлагал. Впрочем, дядя и племянница так были заняты друг другом, что рядом с ними все чувствовали себя незваными посторонними, даже Констанция, хоть она и понимала провансальское наречие.
Короля было жалко, он был не злым, совестливым человеком, с чувством долга и чести, но достаточно было Констанции увидеть его неприкаянную фигуру, чтобы в нем, как в зеркале, узреть всю унизительность собственного положения. Она не могла простить Людовику, что он, который мог положить конец этой внезапно вспыхнувшей приязни пуатевинцев, не смел вмешаться и заставить свою избалованную жену блюсти честь и соблюдать декорум.
Вскорости королю в Антиохии перестало нравиться хоть что-либо:
– Как это в городе Луки и Петра, Варнавы и Павла проживает такое количество язычников? Молятся в своих поганых мечетях прямо посреди святого города! И постоянные вопли муэдзинов, когда всем известно, что в их выкриках таится страшное поношение христианству?!
Констанция пыталась смягчить венценосца:
– Ваше величество, мы вынуждены терпеть нечестивые обычаи иноверцев. Купец не приведет в Антиохию свой караван, если здесь у него не будет возможности молиться в направлении своих святынь, не окажется привычной турецкой бани-хамама, если он не найдет тут чайханы, где неверные привыкли встречаться с единоплеменниками, курить кальян и любоваться танцовщицами. Поклонникам Аллаха необходим михраб, имам и намаз.
Луи взирал на княгиню, как на безумную:
– Мы порицаем греков-схизматиков, а вы покорно смирились с несравнимо худшим! Иногда мне кажется, что это не вы их победили, а они вас. Сидите, как нехристи, на коврах и подушках, едите отвратительную восточную пищу, приготовленную нечистыми арабскими руками, лечитесь у их знахарей! Ваш Танкред изображал себя в тюрбане и назывался Великим эмиром! Я собственными ушами слышал, как франкский барон похвалялся, что не ест свинину! – Людовик подозрительно оглядел баранье ребрышко, вымоченное по тюркскому рецепту в оливковом масле с кокосом, кориандром, тмином и имбирем. – Житель Шартра или Реймса в Утремере превратился в антиохийца и забыл свои корни!
И король впился в ребрышко, как пес в горло тюрка. Не скажешь же помазаннику, что некоторые обычаи – например, почаще мыться и чистить зубы, не повредили бы и самому христианскому величеству! Впрочем, Констанция изо всех сил старалась завоевать доверие и приязнь Людовика, но все ее несмелые попытки оставались незамеченными, а венценосец был по-прежнему отчужденным и замкнутым.
– Сир, – с избалованностью всеми обожаемого ребенка вмешалась Алиенор, – вы же ничего не смыслите в местных тонкостях, по какому праву вы указываете тем, кто сражался с иноверцами всю жизнь?
Но легче было бы осла впрячь вместе с лошадью, чем убедить Людовика согласиться с супругой.
– По праву того, кого сначала умоляют о помощи, а потом упрекают в недостаточной терпимости. Взять хоть этот союз с Дамаском… Как можно было заключить союз с Дамаском?!
Констанция растерялась. Как объяснить то, что так ясно и давно уже привычно самой? Даже Танкред сражался против Бодуэна де Бурга заодно с алеппскими тюрками, а тот боролся с Танкредом при помощи тюрков Джабалии! Она поспешила уверить щепетильного короля:
– Господь, читающий в нашем сердце, ведает, что любые наши небрезгливые союзы с басурманами являются только временной, вынужденной уступкой.
Раймонд пояснил, но так сухо, что лучше бы промолчал:
– Граница не всегда проходит между христианами и иноверцами. Араб охотнее покорится нам, нежели тюркам, и шиит раньше перекрестится, чем пожмет руку сунниту! И, чтобы не допустить чрезмерного усиления одного из неверных, нам приходится иногда приходить на помощь тому, кто слабее. Наша главная угроза – не Дамаск, а Алеппо Нуреддина, и этого атабека мы ненавидим так, как вы еще не научились ненавидеть сарацин. Разумеется, лживые, жестокие и алчные неверные собаки заслуживают смерти. Однако военное счастье переменчиво, сегодня они в плену у нас, а завтра – мы у них.
Король отмахивался от чувствительных историй о благородных жестах и взаимовыручке между франкскими принцами и мусульманскими шейхами. Зато было очевидно, что он быстро учился ненавидеть заносчивого Пуатье:
– Каждый нехристь, упорствующий в своих заблуждениях, заслуживает уничтожения! Эти ваши братания с поклонниками Магомета – только преступная слабость, колебания в вере и готовность к уступкам! Если бы мы в Европе прониклись подобным духом терпимости, а не боролись с басурманами не на жизнь, а на смерть, то даже Франция кишела бы неверными!
Констанция не удержалась:
– Нет сомнения, что, если бы Палестиной правил святой Петр или, того лучше, сам Сын Божий, Утремер был бы ухожен и возделан, как древо жизни в Эдеме. Но тут только мы, недостойные, и даже самые грешные франки предпочтительнее самых ревностных магометан!
Христианнейший монарх хоть и подозревал в антиохийцах шаткость веры и позорную терпимость по отношению к сынам Аллаха, но сам планировать военное наступление не торопился. Покамест единственная кобыла, готовая тащить непосильный для самих франков воз их победоносных замыслов, была аквитанской породы.
Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 111
