кураж потерял».* * *
Начальнику особого отдела полковому комиссару Лосю последние трое суток выпали одним сплошным кошмаром: диверсанты, парашютисты, предатели, дезертиры, изменники, шпионы и прочие враги водили вокруг него, вокруг штаба армии дьявольский хоровод. И ведь все это было реальностью, а не плод больного воображения. Информация о происках абвера, аковцев, «бранденбургов», о ряженных в красноармейскую форму оборотнях, о фальшивых «регулировщиках», направляющих колонны отступающих войск в лесные тупики, о бандитских засадах и о стрельбе в спину, о злостных паникерах – поступала со всех сторон и от самых разных лиц. Впервые в жизни Семен Львович не знал, что делать, за что хвататься в первую очередь и что сообщать в отчетах в вышестоящие органы. Он растерял почти всех своих тайных осведомителей, они рассеялись по территории Белостокского выступа, никаких связей, никакой доверительной информации, все конспиративные квартиры остались в Белостоке… В штабе армии – в этом скопище самых разных – не проверенных, неизученных людей – от бойцов батальона охраны до начальников отделов, наверняка затаились предатели. Иначе чем объяснить, что всю дорогу их преследует немецкая авиация, бомбит и обстреливает. Кто ее наводит? Ведь кто-то же наводит? Куда бы ни пошли, где бы ни встали, как бы ни замаскировались, а «юнкерсы» прилетают точно, как по расписанию рейсовых лайнеров.
Подозрение Лося пало на станцию голубиной почтовой связи. Идеальный способ наводки люфтваффе. И эта странная деваха, которая так старательно «охмуряет» командарма… Чутье на людей у него было отменное. В свои тридцать пять он обладал жизненным опытом иного старца. Он верил в свою интуицию, и она редко его подводила. Сегодня он еще раз убедился в этом.
Вчера вечером бойцы из охранного батальона захватили двух парашютистов. Особенно захватывать их не пришлось. Они сами искали этой встречи, и тут же заявили бойцам на чистейшем русском языке, что им необходимо передать командующему армией распоряжение из штаба фронта. Оба парня были одеты в советские авиакомбинезоны, под ними – обычные хабешные гимнастерки с петлицами лейтенантов, личные документы оказались безупречно советскими. Лось сам изучал их удостоверения командиров РККА, проверил марку часов – «1-й Моск. Час. Завод». Оба парашютиста безошибочно называли командиров фронтового штаба, начальника связи, начальника разведки, не говоря уже о самых высших лицах. Довольно логично они изложили свои биографии, не ошибившись ни разу ни в именах, датах, географических названиях.
С нотками отчаяния в голосе они уверяли, что их, как делегатов связи, отправил лично генерал армии Павлов, чтобы они передали его распоряжение генералу Голубцову.
Чистая работа! Абвер подготовил этих агентов основательно. Птицы высокого полета. Но не на тех напали…
Именно так он, бывалый контрразведчик, и изложил свое весьма авторитетное заключение командарму: враги. Провокаторы. Диверсанты высшей пробы.
– Хорошо, – сказал Голубцов. – Посмотрим, что они нам привезли.
Пакет, который доставили делегаты связи, был примотан проволокой к гранате на тот случай, если понадобится уничтожить документ. Гранату изъяли еще бойцы охранбата, а извлеченный из пакета листок с колонками цифр, отдали шифровальщиками. Те, как не бились, а расшифровать текст не смогли.
Лось ликовал:
– Вот видите! Документ – фальшивка. Провокаторы! Хотели нас на мякине провести! Как говорил мой дедушка, «издали все люди неплохие». Они неплохие ребята, но зачем их к нам забросили? Я бы их, конечно, разговорил, если бы мы были в Белостоке. Но здесь остается только одно – псам фашизма собачья смерть. Предлагаю расстрелять.
– Утверждаю, – мрачно согласился Голубцов.
Лейтенантов вывели в лес и расстреляли под крики ночных птиц, трели соловьев и стрекот камышовок. Над бездыханными телами носились сычи, выкрикивая странные звуки – «ку-вить», «ку-вить»…
Древний Замковый лес принял на хранение еще одну зловещую тайну.
* * *
Здесь, в штабной кутерьме, в походном стане, оказался и генерал-лейтенант Карбышев. Он был самым старшим по званию и по возрасту, и Голубцов распорядился поставить ему отдельную палатку.
Патриарх инженерных войск чувствовал себя прескверно. Ночные недосыпы, тревоги, жара – все это в его возрасте переносить было не просто.
– Дмитрий Михайлович, давайте я вас в Москву отправлю? Мои орлы добросят вас до Слонима, а то и до Барановичей. Оттуда, наверняка, еще поезда ходят. Прямиком на Москву.
– Спасибо, дорогой, с фронта я никогда не бегал.
– Да какой здесь фронт? Фронт кончился вчера под Кузницей… А здесь «цыгане шумною толпою по Белоруссии кочуют».
– Нет. Я никуда не поеду. Буду выходить с вами.
Полог палатки зашевелился.
– Тук-тук-тук! Прошу разрешения!
Голубцов узнал голос своего главного связиста Хватова.
– Входите.
Лицо начальника службы связи сияло:
– Товарищ командующий, расшифровали! Шифровальщики разобрали текст.
– Какой текст?
– Который из штаба фронта. Мои вчера перепутали шифрблокнот, а сегодня сообразили, и все прочитали. Вот он!
Полковник Хватов протянул листки. Голубцов помрачнел. Взял бумаги, бегло прочитал. Это было запоздалое разрешение на отход. И ничего более, если не считать, что предлагалось выйти на рубеж Щары и занять оборону по восточному берегу. Но это уж и без них бы сообразили. Главное до Щары добраться.
– Лейтенантов сюда! Делегатов связи…
– Есть!
Хватов отправился за делегатами. И вскоре вернулся с дрожащей челюстью:
– Их… Их… уже расстреляли…
– Скажите своим олухам, что смерть этих лейтенантов на их совести. Пусть в другой раз не путают шифрблокноты.
Голубцов достал фляжку с водкой и налил по полстакана себе и связисту. У него у самого дрожали руки.
– Давай помянем ребят! Даже имен не знаю… Бог веси…
Водку выпили, как воду. Не поморщившись.
– Что поделаешь – война… – вздохнул Голубцов и перевернул стакан вверх донышком.
Много позже Голубцов узнает, что штаб фронта, отчаявшись установить связь с действующими армиями, разослал офицеров с зашифрованными приказами на бронеавтомобилях и самолетах У-2. Все броневики были сожжены. Ни один биплан-тихоход не приземлился – немцы сбили их в
