Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Денис тогда подумал о шведе, сказавшем когда-то про «спокойных русских». Про тех, кто в аду говорит: «Ладно. Решим». Это спокойствие – оно не от бесчувствия, а от глубинного, почти мистического приятия судьбы. От веры, что всё происходящее – не случайно, что за этим стоит высший смысл, пусть и непостижимый сейчас. И эта вера, этот внутренний стержень, делает человека неуязвимым для страха. Страх остаётся, он никуда не девается. Но он перестаёт управлять человеком. Человек управляет им.

Денис Спиридонович вспомнил, как однажды, ещё в бытность свою в Астрахани, главным командиром порта, он присутствовал при нападении разбойников на торговый персидский караван. Это была дикая, жестокая схватка в степи, где русские солдаты вместе с казаками отбивали купцов от большого отряда лиходеев. И там, в этом хаосе свиста стрел и лязга сабель, он увидел такое же спокойствие в глазах простого казака, рубившегося с тремя врагами сразу. Казак был уже ранен, кровь заливала ему лицо, но он не кричал, не звал на помощь, а работал шашкой с какой-то страшной, нечеловеческой самоотдачей. И в глазах его не было ни страха, ни ярости. Было спокойствие, которое страшнее любой ярости. Спокойствие человека, который уже всё решил и принял. Которому терять нечего, кроме своей жизни, и жизнь эта для него сейчас – не главное.

Помнится, тогда Дениса осенило. Все эти люди – русские крестьяне, поморы, казаки, калмыки, татары – все они, при всей разности крови и веры, обладали одним общим качеством. Закалкой.

Только это была не национальная закалка, а закалка человеческая, духовная. Она вырабатывалась веками жизни на этой земле, с её суровым климатом, с её бескрайними просторами, с её постоянной угрозой – от врага ли, от стихии ли. Здесь, на этой земле, нельзя было выжить в одиночку, полагаясь только на себя и свой расчёт. Здесь нужно было держаться друг за друга, верить друг другу, быть готовым подставить плечо и принять удар. Здесь нужно было уметь терпеть, ждать, надеяться и не сдаваться даже тогда, когда надежды, казалось бы, нет.

И эта способность, это качество становилось не просто чертой характера, а залогом выживания всего народа, всей страны. Именно благодаря ему Россия выстояла в Смуту, выдержала натиск шведов и поляков, отбила турок, победила в Северной войне. И выстоит впредь, какие бы бури ни обрушивались на неё извне и изнутри. Потому что пока есть такие люди, как Игнат и Михей, как Егорыч-боцман, как тот казак в степи, как сам Денис, прошедший сквозь огонь, воду и медные трубы, – пока есть эта внутренняя, неугасимая искра, страна будет жить.

Солнце между тем почти село, оставив на горизонте багровую полосу, медленно гаснущую в сумерках. В гавани зажигались огни на кораблях. Где-то вдалеке пропели вечернюю зорю. Денис Спиридонович глубоко вздохнул, чувствуя, как прохладный воздух освежает лицо и грудь.

Он подумал о сыне, Алексее. Тот сейчас был в плавании, на фрегате «Россия», осваивал азы морского дела. Хороший парень вырос, толковый, смелый. Наследует ли он эту самую «закалку»? Сумеет ли, когда придёт час, встать и идти, когда всё внутри будет кричать о невозможности? Денис надеялся, что сумеет. Ведь в нём течёт и его, калмыцкая кровь, и поморская кровь Дуняши. А в этой смеси, как в сплаве, должно было получиться нечто особенно прочное. Могучее, под стать их необъятной и многонациональной стране.

Калмыков припомнил ещё один эпизод, о котором рассказал ему как-то старый сослуживец, участник Персидского похода. Шёл бой за Дербент. Наши солдаты штурмовали крепостную стену. Лестницы были коротки, лезть приходилось под градом камней и пуль. И вот один солдат, уже вскарабкавшийся на стену, получил удар копьём в плечо и сорвался вниз. Он упал на камни, разбился, но, лёжа, истекая кровью, нашёл в себе силы крикнуть тем, кто лез следом: «Не бойтесь, братцы! Лестница крепкая! Я проверял!» И умер с этими словами. А солдаты, слыша это, лезли дальше и взяли стену.

Этот рассказ всегда поражал Дениса до глубины души. В нём была вся суть: не просто презрение к смерти, а забота о других даже в последний миг. Желание поддержать, укрепить, вселить надежду ценой собственной жизни. Разве можно этому научить по учебникам? Разве можно это вымуштровать на плацу? Нет. Это идёт из той глубины, о которой говорил Игнат. Из нутра. Из того места, где человек встречается с Богом и со своей совестью.

Денис перекрестился, глядя на последний отблеск зари. Он вспомнил слова шведского пленного, сказанные когда-то Игнату: «У вас, у русских, особый дух есть». Да, дух есть. И дух этот не национальный, не племенной. Он – всечеловеческий, но на этой земле, в этих условиях, он проявился с особой силой. Ибо на этой земле, среди этих лесов и болот, под этим холодным небом, люди научились главному: держаться друг за друга и не сдаваться. А это и есть то, что спасает мир от распада и гибели. Это и есть та самая любовь, о которой сказано: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя».

Контр-адмирал Калмыков ещё долго стоял на валу, глядя в темнеющую даль. Внизу, в городе, зажигались и гасли огни. Жизнь продолжалась. И в этой жизни, в каждом её дне, в каждом её испытании, будет проявляться тот самый дух – дух стойкости, верности и любви, который он так ясно увидел и понял за эти долгие годы. И который, он верил, будет жить в его сыне, во внуках, в правнуках, во всех, кто будет стоять на страже этой земли. Потому что иначе нельзя. Потому что за спиной – свои. И потому что это – судьба.

Глава 52

Последний аккорд жизни Дениса Спиридоновича Калмыкова прозвучал не на палубе линейного корабля и не в кабинете Адмиралтейств-коллегии, а в его собственной спальне, в доме у кронштадтской гавани, который он за тридцать три года службы превратил в настоящую крепость – крепость семьи, покоя и честно прожитых лет. Весна 1746 года выдалась на Балтике капризной и холодной. Затяжные северо-восточные