чучел любопытных птиц, Стивен был на редкость ненаблюдательным человеком: он даже не заметил великолепных кремневых затворов, которые теперь, по милости лорда Кейта, украшали орудия "Сюрприза", предотвращая возможные осечки, если пальник растрепался или его обдало летящими брызгами, – осечки в несколько секунд, которые могли решить исход боя. А они ведь сверкали, как золотые гинеи, и служили предметом гордости расчетов, которые тайком дышали на них и протирали шелковыми платками.
– Помилуйте, настоящая санитарка? Вы меня поражаете, Джек.
– Ну же, Стивен, санитар – это всего лишь фигура речи, используемая на флоте. Их пол тут не играет никакой роли. И если уж говорить о фигурах, то Полл очень похожа на пушечное ядро; она добрая, веселая, заботливая женщина, но вряд ли она вызовет ухаживания со стороны пациентов лазарета. Кроме того, она привыкла к матросам и постоянно ставит их на место. Может, вы хотя бы с ней поговорите? Я обещал замолвить вам за нее словечко. Когда-то мы служили на одном корабле, и я могу поручиться за то, что она вела себя отлично: не ругалась, не пыталась командовать, не изображала капрала, добрая, честная, всегда трезвая и очень нежная с ранеными.
– Конечно, я поговорю с ней, брат мой: видит Бог, добрая, честная и всегда трезвая сестра милосердия – очень редкое и ценное создание.
Джек позвонил в колокольчик и сказал появившемуся Киллику:
– Передайте Полл Скипинг, что доктор сейчас же ее примет.
Полл Скипинг провела в море двадцать лет, иногда под командованием суровых и деспотичных офицеров, но для нее "сейчас же" все еще означало достаточно времени, чтобы надеть чистый фартук, сменить шапочку и найти свой аттестат; подготовившись таким образом, она поспешила к двери каюты, постучала и вошла, немного запыхавшись и явно нервничая. Она присела перед офицерами, прижимая свою характеристику к груди.
– Садитесь, Полл, – сказал капитан Обри, указывая на стул. – Это доктор Мэтьюрин, который хотел бы поговорить с вами.
Она поблагодарила его и села, держа спину прямо и прикрываясь своим аттестатом, как щитом.
– Миссис Скипинг, – сказал Стивен. – мне нужен помощник в лазарете, санитар, и капитан сказал мне, что вам, возможно, понравится эта должность.
– Это было очень любезно со стороны его чести, – сказала она, кланяясь Джеку. – И я была бы счастлива помогать вам в лазарете, сэр.
– Могу я узнать о вашем опыте и профессиональных навыках? Капитан уже говорил мне, что вы добры, усердны и очень заботливы к раненым; и действительно, вряд ли можно желать большего. Однако, что если мы будем делать ампутации, литотомию, трепанации?
– Благослови вас Господь, сэр, мой отец, царствие ему небесное, – Она перекрестилась. – был мясником и забойщиком лошадей на крупной бойне, на Дептфорд-Уэй, а мы с братьями играли в хирургов в точильной мастерской, а когда я поступила в Хаслар, они меня почти сразу назначили в анатомический театр. Так что, как вы понимаете, сэр, меня вряд ли можно назвать брезгливой. Но могу я показать свою характеристику, сэр? Хирург с моего последнего корабля, очень ученый джентльмен, там меня расписал даже лучше, чем на самом деле.
Она передала немного потрепанный конверт, и, попросив прощения у Джека, Стивен сломал печать. Составленный на изящной латыни аттестат о достоинствах, способностях и исключительной трезвости миссис Скипинг был написан удивительно знакомым почерком, но он не мог вспомнить имени, пока не перевернул страницу и не увидел подпись Кевина Тивана, ольстерского католика из Кавана[16], друга его студенческих лет и еще одного ирландца, который считал наполеоновскую тиранию гораздо большим злом, чем английская власть в Ирландии.
– Что ж, – сказал он, с удовольствием похлопывая по письму. – та, о ком мистер Тиван так высоко отзывается, несомненно, устроит и меня; и поскольку у меня еще нет помощника хирурга, – он прибудет на борт сегодня после обеда, – я сам покажу вам лазарет, если капитан нас извинит.
– Ну, – наконец продолжил он, показав ей все устройство аккуратного лазарета на "Сюрпризе". – вот такая система вентиляции: ни на одном линейном корабле нет ничего лучше. А теперь расскажите мне, как поживал мистер Тиван, когда вы с ним последний раз виделись.
– Он весь прямо светился от счастья, сэр. Его двоюродный брат, у которого практика в каком-то престижном районе Лондона и отбоя нет от пациентов, предложил ему войти в дело, и в тот же вечер он покинул Маон на "Нортумберленде", отправившись домой, чтобы выйти в отставку и отдохнуть. Потому что ведь тогда мы думали, что война закончилась, а тут такое горе... опять этот Бонапарт.
– Это воистину прискорбно, – сказал Стивен. – Но, с Божьей помощью, мы скоро рассчитаемся с ним. – И, пробежав взглядом по аккуратным полкам аптечного шкафа, он сказал: – У нас не хватает синей мази. Вы же знаете, как ее готовить, миссис Скипинг?
– О да, сэр, видит Бог, не одну банку я смолола в свое время.
– Тогда, пожалуйста, подайте маленький бочонок свиного сала, банку бараньего жира и ртуть. Прямо под сульфатом железа есть две ступки с пестиками.
Когда они уже с полсклянки мирно занимались приготовлением мази, Стивен сказал:
– Миссис Скипинг, за время моих плаваний я видел очень мало женщин на кораблях, хотя мне говорят, что на самом деле они не такая уж большая редкость. Не расскажете ли мне, как они оказываются на борту и почему вообще живут в таком сыром и лишенном удобств месте?
– Ну, сэр, во-первых, многие младшие офицеры – такие, как канонир, например, – берут в море своих жен, некоторые капитаны это позволяют. А такие жены иногда берут с собой родственниц: моя близкая подруга Мэгги Чил – сестра жены боцмана. А некоторые просто отправляются в плавание как пассажиры с разрешения капитана или первого лейтенанта. И есть еще те, кто в очень трудные времена на суше переодеваются мужчинами, и их узнают только очень поздно, когда на это уже никто не обращает внимания: они говорят по-мужски грубо, они хорошие моряки и после сорока лет большой популярностью не пользуются. А что касается пребывания в море, то, конечно, это не самая комфортная жизнь, за исключением судов первого или второго ранга, которые не несут военного флага; но там есть компания, и всегда обеспечен кусок хлеба; и потом, мужчины, в целом, добрее женщин, ко всему этому привыкаешь, – и порядок, и регулярность, а
