Коммодор - Патрик О'Брайан

а долгая служба в море научила их не только принимать неизбежное, но и не переживать по этому поводу. Еще до того, как они вошли в прибрежные воды, Хинедж Дандас предложил "Сюрпризу" проигнорировать военно-морские обычаи и разделиться, чтобы он продвигался вперед так быстро, как пожелает.

– Мы не везем срочных депеш, – нахмурившись, ответил Джек. Ведь судно, перевозившее срочные депеши, могло не соблюдать все обычные правила приличия и вежливости, ведь ему запрещено было задерживаться даже на минуту. На этом вопрос был закрыт. И вот теперь, когда Дандас пообедал на борту фрегата, они сидели в каюте, поставив перед собой графин портвейна с широким дном, и вполуха прислушивались к плеску волн о левый борт, а затем и о правый, когда судно сделало поворот на очередной длинный галс и подвесная лампа качнулась над рундуком, освещая доску для игры в нарды, – набор для использования в море, где шашки, удерживаемые особыми колышками, стояли в невероятно выигрышной для Джека Обри позиции.

– Что ж, она будет вашей, – сказал Дандас, опустошая свой бокал. – Причем со всем ее снаряжением и якорями.

– Ну, это очень любезно с вашей стороны, Хинедж, – ответил Джек. – Сердечно вас благодарю.

– Но должен сказать, Джек: вам чертовски везет. Вы не должны были даже завести все шашки в дом.

– Должен признать, что мне действительно очень повезло, – скромно сказал Джек, а затем, помолчав, рассмеялся и добавил: – Я помню, как вы сказали те же самые слова на старом "Беллерофонте" перед нашей битвой.

– Верно! – воскликнул Дандас. – Я так и сказал! Боже, как давно это было.

– У меня до сих пор есть шрам, – сказал Джек. Он закатал рукав, открыв длинную белую полосу на смуглом предплечье.

– Как приятно бывает вспоминать старые времена, – сказал Дандас, и, попивая портвейн, они пересказали друг другу эту историю, поднимая из глубин памяти мельчайшие подробности. В юности, когда они служили под руководством канонира на семидесятичетырехпушечном "Беллерофонте" в Вест-Индии, они играли в ту же самую игру. Джек, с его чертовским везением, выиграл и в тот раз; Дандас попросил реванш и снова проиграл, причем опять из-за дубля шестерок. Последовал обмен грубостями с использованием таких слов, как "мошенник", "лжец", "содомит", "болван" и "проклятая сухопутная крыса"; и поскольку драки над сундуком – обычный способ разрешения подобных разногласий на многих кораблях, – были строго запрещены на "Беллерофонте", было решено, что, поскольку джентльмены не могут стерпеть в свой адрес таких выражений, им следует драться на дуэли. Во время дневной вахты первый лейтенант, который очень любил белоснежную палубу, обнаружил, что на судне почти закончился самый лучший песок, и он отправил мистера Обри на голубом катере за отличным мелкозернистым песком, которого было полно на острове на слиянии двух течений. Мистер Дандас сопровождал его, неся в свертке из парусины две только что заточенные абордажные сабли, и, когда матросы взялись за лопаты, два юных джентльмена отошли за дюну, развернули сверток, торжественно отсалютовали друг другу и принялись за дело. Полдюжина ударов, скрежет клинков, и когда Джек вскрикнул: "О, Хинедж, что вы наделали?", Дандас на мгновение уставился на льющуюся кровь, разрыдался, сорвал с себя рубашку и перевязал рану, как мог. Когда они пробрались на борт дрейфовавшего в штиле "Беллерофонта", команда которого, к несчастью, бездействовала и пристально наблюдала за происходящим, их объяснения, совершенно разные и в обоих случаях настолько слабые, что в них даже не пытались поверить, были отвергнуты, а капитан жестоко выпорол их по голой заднице.

– Как мы ревели, – сказал Дандас.

– Вы завывали еще пронзительнее меня, – отозвался Джек. – Совсем как гиена.

Киллик, его стюард, давно ушел спать, поэтому Джек сам принес еще портвейна; и после того, как они выпили его, он заметил, что Дандас стал странно молчаливым. На палубе раздались приказы и звуки боцманских дудок, и "Сюрприз" плавно, силами всего одной вахты, сделал поворот и лег на правый галс.

– Джек, – сказал наконец Дандас тоном, который Джек уже слышал раньше. – возможно, сейчас неподходящий момент, когда я потягиваю ваше превосходное вино... Но вы говорили о каких-то прекрасных призах, которые взяли в Тихом океане.

– Все верно. Как вы знаете, от нас требовалось действовать в качестве капера, и, поскольку я не мог ослушаться приказа, мы захватили не только нескольких китобоев, которых продали на побережье, но и одного мерзкого пирата, – большое судно, изрядно набитое добычей с десятка других кораблей, а может, и с двух десятков.

– Ну, скажу вам прямо, Джек. Как вы, наверное, заметили, барометр поднимается, – Джек кивнул, глядя на смущенное лицо своего друга с неподдельным сочувствием. – То есть, скорее всего, погода прояснится, ветер будет западный и даже юго-западный, и завтра или послезавтра мы пройдем вверх по Ла-Маншу, а затем наконец расстанемся. Вы зайдете в Шелмерстон, а я направлюсь прямо в Помпи[5], – Все сказанное, хотя и было в высшей степени верным, требовало дальнейших объяснений, но Дандас, казалось, был не в состоянии продолжать. Он опустил голову, приняв довольно жалкий для столь выдающегося офицера вид.

– У вас что, на борту есть женщина, которую нужно высадить где-нибудь в другом месте? – предположил Джек.

– Не в этот раз, – сказал Дандас. – Нет. Джек, дело в том, что, как только "Береника" поднимет свой сигнал и в городе станет известно, что она на подходе, приставы повылезают из своих нор, и в тот момент, когда я ступлю на берег, меня арестуют и отправят в долговую тюрьму. Как думаете, не могли бы вы мне одолжить тысячу гиней? Я понимаю, что это ужасно большая сумма. Мне стыдно, что приходится вас просить об этом.

– Конечно, могу. Как я уже сказал, я при деньгах, мне бы сейчас и сам Крокус[6] позавидовал. Но будет ли тысячи достаточно? Какой у вас был долг? Было бы глупо в такой ситуации мелочиться...

– О, я уверен, этого было бы вполне достаточно, и я чрезвычайно признателен вам, Джек. Я не смею сейчас просить об этом Мелвилла; все было бы по-другому, если бы он любил меня так же сильно, как любит вас, но в последний раз, когда он выставил меня за дверь, он назвал меня проклятым распутником и подонком и обрек на это гнусное плавание в Новую Голландию на "Беренике", – Старший брат