особенно нажимая на слово "excellentissimo"[65]. Стивен искренне восхищался его выдержкой и неизменной улыбкой, но с огорчением услышал, как после превосходного десерта с клубникой Джек тихонько пробормотал, что хочет передать президенту, что капитан Обри просит его об одолжении поговорить с ним, как только пир закончится.
– Разумеется, – ответил Каррера. – Сочту за честь. И, пожалуйста, передайте капитану, что я получил очень хорошие новости из Сантьяго: верховный лидер сообщил мне, что выделение поместья было единогласно утверждено. Передайте ему мои поздравления.
Стивен так и сделал, а Джек улыбнулся, поклонился и сказал, что искренне надеется передать верховному лидеру всю подобающую благодарность за этот подарок. Едва были произнесены эти слова, как капеллан епископа, а за ним и все остальные присутствующие поднялись, чтобы произнести молитву.
Подождав вместе со всеми, пока епископ и его приближенные уйдут, и поклонившись на прощание пожилому джентльмену, Каррера провел Джека и Стивена в восьмиугольную комнату с куполообразным потолком, где рядом с мавританскими диванами их ждали вполне христианский кофе и графин бренди.
– Я был так рад сообщить о пожалованном вам огромном поместье, – сказал Каррера, когда они сели. – Правда, это довольно удаленное место, и прежний владелец, роялист, совсем забросил его, но, поскольку река там совсем рядом, открываются прекрасные возможности для орошения. Кроме того, шесть тысяч акров – действительно солидная площадь.
Слушая бесстрастный перевод Стивена, Джек смотрел в землю. Это было довольно грубо, удивительно грубо для испанца. Этот человек явно был встревожен, что было легко объяснимо, поскольку земля, о которой шла речь, лежала в засушливой местности к югу от реки Био-Био, населенной, если так вообще можно было выразиться, индейцами-арауканами, самыми грозными и воинственными из всех племен, в то время как большая часть участка, о котором шла речь, была густо покрыта чилийской сосной, еще называемой араукарией.
– Полностью с вами согласен, – сказал Джек. – и, как я уже сказал, я уверен, что вы передадите все надлежащие выражения моей благодарности верховному лидеру. Но в настоящее время меня больше всего заботят мои люди. Как вам известно, им не заплатили. Значительная казна, захваченная в Вальдивии, так и не была распределена. А представители здешнего призового суда говорят, что в этом году никакого решения о стоимости "Эсмеральды" не будет принято. Нет, позвольте мне, пожалуйста, закончить, – сказал он, поднимая руку, и его холодная ярость, очевидно, произвела на Карреру столь же сильное впечатление, как и на Стивена. – С тех пор как я приехал в эту страну, – продолжал Джек. – меня направляли из министерства в секретариат, от высокопоставленных людей к влиятельным друзьям и обратно, а у моих матросов, несмотря на нашу победу, не было и шести пенсов в кармане на кружку пива. И я хочу вам сказать, сэр, что так не пойдет. Вы, человек с большим авторитетом в республике, отправляетесь в Сантьяго. Я хочу, чтобы вы сказали мистеру О'Хиггинсу и другим вашим коллегам, что так дело не пойдет. Я должен получить деньги, и моих офицеров и матросов может удовлетворить только очень солидная сумма. Они должны получить то, что заработали потом и кровью, и они должны получить это к концу месяца. Вы понимаете меня, сэр?
– Я вас понимаю, сэр, – ответил Каррера. – и позвольте мне сказать, что я очень сожалею о нынешнем положении дел. Завтра рано утром я отправлюсь в Сантьяго и там изложу этот вопрос тем, кто принимает решения. Но прежде чем я уеду, я окажу себе честь и отправлю письмо на ваш выдающийся и заслуженный корабль.
– Вы очень любезны, сэр, – сказал Джек и поднялся, опираясь на трость, – и мне остается только сердечно поблагодарить вас за это поистине великолепное угощение, – мне особенно понравился "рождественский пудинг", – добавил он с выражением ярости на лице. – и за ваше понимание. Наконец, позвольте мне попросить вас передать вашим коллегам, что конец этого месяца – мой счастливый или несчастливый день, и каким он будет, зависит от них, – С этими словами он протянул ему руку и попрощался.
– Клянусь Богом, вы сделали это в великолепном стиле, брат мой, – сказал Стивен, когда они сели в карету.
– Этот человек мне понравился, хоть он и политик, – ответил Джек. – И, кажется, он любит флот. На "Гладиаторе" служит его племянник, который прекрасно говорит по-английски и уже считает себя, – по крайней мере, наполовину, – моряком; и он не так уж далек от истины.
Письмо было доставлено той половине Джека, которая рано вставала, и оно прибыло на борт "Сюрприза" еще до того, как Джек выпил противную утреннюю микстуру, которую Киллик принес с завидной пунктуальностью ровно в четыре склянки и которую пришлось проглотить, прежде чем он смог вскрыть конверт.
– Пойди посмотри, нет ли поблизости доктора, – сказал Джек. – и если да, попроси его заглянуть, когда у него будет свободная минутка.
– Так он же на рыбном рынке, лобстеров выбирает. А, нет, вру. Вот же он, падает вниз по трапу и ругается по-иностранному.
Стивена отряхнули от пыли, привели в порядок, поправив парик, и провели в каюту.
– Доброе утро, Стивен. Не могли бы вы взглянуть на это?
– Благослови вас Бог, – сказал Стивен. – Конечно, могу. Дон Мигель целует вам руки, благодарит за то, что вы оказали честь его скромному угощению, и имеет счастье приложить два документа: один адресован главному казначею и требует, чтобы он передал пять тысяч песо любому офицеру, которого вы отправите, а другой – чиновнику, ведающему военно-морскими складами, с поручением выдать вам все, что может потребоваться. Он тысячу раз просит у вас прощения за столь краткое послание, но его лошадь, ужасно нетерпеливое животное, бьет копытами у двери, и два конюха едва могут ее удержать.
– Боже мой, как это любезно с его стороны! - воскликнул Джек. – Как только мы позавтракаем, давайте навестим дорогого казначея с парой вместительных сундучков, а затем посоветуемся с штурманом, нашим казначеем, боцманом, канониром и всеми, кто имеет отношение к запасам, чтобы выяснить, что нам нужно: я знаю, что буфет на редкость пуст, – Он довольно долго рассуждал о пустоте буфета, столь же отчаянной, сколь и его собственное возбуждение, но когда на мгновение умолк, Стивен сказал:
– Хотите, я вам кое-что расскажу?
– Разумеется. Возможно, это будет даже интереснее, чем рассказ о том, сколько новых швабр
