вперед все тот же жандарм.
Сенька действовал решительно. Заметив, что в последней теплушке не осталось ни одного солдата — все они на вольном воздухе под ближайшим пригорком хлебали из бачков щи, — Сенька забрался в вагон и юркнул под нижние нары. Его сразу же охватил удушливый запах карболки и солдатских портянок. Но что там какие-то запахи! Пройдет еще немного времени, паровоз даст свисток — и прощай, скучная, неприютная Вологда, прощай, сырой и холодный подвал. Сеньку тревожило только одно: удалось ли и Артемке устроиться в какой-нибудь теплушке?
Нет, Артемке не удалось.
Он ходил от вагона к вагону и простодушно просился у солдат, у фельдфебелей, чтобы его взяли на фронт. Уже подходя к последней теплушке, он заявил, отчаявшись, что хочет воевать за веру, царя и отечество. Один из солдат насмешливо крикнул:
— Ай да вояка! В котомке-то у тебя соски, что ли?
— Зачем соски! — обиделся Артемка. — Сухари там.
— Ишь ты, — с той же насмешкой продолжал солдат, — молоко на губах не обсохло, а туда же — на фронт...
Солдат вытащил из кармана кисет с махоркой и корявым, негнущимся пальцем долго крутил «козью ножку», а потом, сдув с ладони табачную пыль, с наслаждением затянувшись, добавил:
— Тебе бы еще у матки титьку сосать.
Вся теплушка громко засмеялась.
— Сопляк ты! Цуцик! Вояка! Драть, верно, тебя некому. Ишь ты, за веру, царя и отечество... — Солдат расхохотался, разглядывая унылую фигуру мальчишки-добровольца. Он смеялся долго, казалось, что он вот-вот лопнет от смеха.
— Мне на фронт. Или голова в кустах, или грудь в крестах! — вспомнив Сеньку, выкрикнул Артемка.
Лицо солдата стало серьезным, и он, свирепо посмотрев на Артемку, сказал:
— Дура! Без тебя у царя-батюшки пушечного мяса хватает.
Мальчишка вдруг почувствовал, как кто-то больно взял его за ухо. Подняв глаза, он увидел рыжеусого жандарма, который, не выпуская его уха, злобно смотрел на солдата.
— Фамилия?! — заорал жандарм. Но в это время раздался третий удар вокзального колокола, свистнул паровоз, лязгнули буфера и эшелон тронулся...
В служебной комнате, развалившись в кресле, жандарм приказал обыскать Артемку.
— Для чего его обыскивать-то... — начал было стражник.
— Молчать! — оборвал его жандарм. — Обыскивай! На той неделе такой же шкет листовки в эшелон забросил. А меня начальство распекало. Обыскать, говорю!
Вскоре на столе лежали: складной ножик, деревянная ложка, цветная литография о подвиге Козьмы Крючкова, несколько медных с орлами пуговиц и солдатская кокарда.
— Всё? — громко спросил жандарм.
Артемку еще мало интересовало происходящее в комнате. Он поминутно бросал взгляды на окно и на дверь, ждал, что вот-вот появится огненно-рыжая Сенькина голова... Поняв наконец бесполезность допроса, жандарм выгнал мальчишку на улицу.
Долго бродил Артемка по перрону вокзала, по железнодорожным путям, но друга нигде не было. Конечно, он уехал на фронт.
Во всех своих неудачах Артемка винил только жандарма, жестоко отодравшего его за ухо, и стал лихорадочно придумывать план мести.
Он вспомнил слова этого мучителя о листовках.
Что такое листовки, он знал и даже одну, случайно забытую в ресторане филером Косым, прочитал. В ней было написано, что война народу не нужна.
Еще тогда он спросил у Мишки, кто составляет такие листовки. «Враги царя и отечества», — ответил тот, едва не прибив его: не суйся, мол, не в свое дело.
Так и не заснул в эту ночь Артемка, — он решил непременно разыскать тех, кто принес ему весточку от отца. Он попросит дать ему побольше листовок и назло жандарму разбросает их среди солдат...
В запасном полку
Несколько дней бродил Артемка по городу, надеясь встретить нужного ему человека. Однако все поиски оказались тщетными. Много раз попадались ему навстречу мальчишки, одетые в солдатскую форму. Однажды таких мальчишек он увидел среди музыкантов духового оркестра, шагавшего впереди запасного полка; полк размещался на окраине города, в Первушинских казармах.
На другой день он уже был около казарм.
В будке у ворот стоял часовой с ружьем. Нечего было и думать проникнуть через ворота во двор. Артемка обошел кругом большое кирпичное здание. Вокруг казарм простирались пустыри, огороженные редким забором. Вдоль всего забора тянулись поленницы дров. На большом и грязном дворе трое солдат в выцветших гимнастерках пилили и кололи метровые плахи.
Пробравшись через отверстие в заборе во двор, Артемка подошел к солдатам и стал складывать расколотые дрова в поленницу.
— Елки-палки, ты как сюда попал? — воскликнул один из работавших.
Услышав возглас товарища, остальные прекратили пилить и с любопытством стали разглядывать мальчишку.
— Я, дяденька, я... отсюда, — невнятно проговорил Артемка, показав на дыру в заборе.
Переглянувшись, солдаты сочувственно усмехнулись.
— А чего тебе здесь надо, парень?
— В полк поступить хочу, чтобы на фронт уехать, или в музыкантскую команду, — робко ответил Артемка, смотря в глаза пожилому солдату, задавшему вопрос.
Тот легонько свистнул и почесал в затылке:
— Не перевелись, видно, дураки-то! А ты чей будешь? Отец, мать у тебя есть?
— Никого у меня нет. Я сам...
— Сам себе, выходит, хозяин...
Солдат посмотрел на своих товарищей, которые внимательно прислушивались к разговору.
— А вы, дяденьки, скоро поедете на фронт? — осмелев, спросил Артемка.
— Мы теперь команда выздоравливающих. После ранения. Дураки только на фронт просятся.
— Так вы уже были на фронте! — не скрывая восхищения, воскликнул Артемка.
Солдат со злостью всадил колун в сырое полено:
— Выдрать бы тебя надо! Ишь, дуролом!
— Я в музыкантскую команду поступить хочу. Здесь, в казарме, — виновато проговорил Артемка. — Там ребят принимают, обмундирование дают.
Артемка не сказал, что уже несколько дней питался только черными, смоченными водой сухарями, купленными еще Сенькой Куприяновым.
— В трубачи, значит, захотел, к пайку казенному потянуло... — задумчиво протянул пожилой солдат. — Ну что ж, попробуй...
В казарму, через лаз в заборе, Артемка стал ходить ежедневно. Солдаты привыкли к нему и часто угощали щами и кашей из черной чечевицы, которая казалась ему невероятно вкусной. Они и указали ему, как пройти к капельмейстеру, от которого все зависело.
Артемка пришел к главному музыканту в комнату, затаив дыхание, остановился у порога. Он впервые видел капельмейстера, и тот показался ему очень красивым и важным. Высокий, с большими черными напомаженными усами, хозяин полкового духового оркестра сиял, точно золотая монета.
— Значит, это ты? — спросил капельмейстер, топорща
