малышей грамоте, как умеет, но я видела, как она пишет «малако», так что вряд ли от уроков будет толк. Увы, школы вблизи нет, так что у сестренки нет выбора.
Нас с Кьярой учила мать. Правда, после того, как мы овладели счетом и начали сносно писать, все уроки свелись к рассказам о Богине, изучению значений сотен символов, латыни и зазубриванию заклинаний. В итоге к совершеннолетию я могла бы вести на латыни светский разговор – только было не с кем, знала, что означает треугольник в квадрате – закрытая сила, понимала, как подчинить стихии – но над ними у меня власти не имелось. И неизвестно, появится ли – вполне возможно, что я окажусь пустышкой, как и старшая сестра.
На нее теперь легли все мои обязанности - и со скотиной, и по дому. Кьяра и так меня не любила с самого рождения – из-за родимого пятна-люмьера, особого положения – ведь мать истово верила, что именно я призову Богиню, а теперь и вовсе почти не разговаривала со мной. Если же ей приходилось все же обращаться ко мне, цедила сквозь зубы и не смотрела в глаза.
Раньше она работала в маленьком магазинчике, где торговали всем остальным, кроме продуктов. Похоже, ей нравился сын хозяина. А может и не особо нравился – он довольно страшненький, но выйти за него замуж Кьяре, похоже, хотелось. Ведь тогда она станет хозяйкой своего дома, который купят свекры – они по нашим меркам зажиточными считаются, родит детей и на правах невестки начнет командовать в магазине, когда родители мужа постареют. Но после моего Посвящения и успешного прохождения Испытания, мать приказала ей уйти из этой лавки. Место не пустовало и дня, там уже работала другая девушка, красотка, которая тоже, вероятно, лелеяла мечты о замужестве.
Вину за крах своих надежд угрюмая Кьяра возлагала на меня. Мне было стыдно, но мать не захотела ничего слышать, сказала, что будет так и точка. Чем я должна заниматься, она не уточнила. Велено было отдыхать, гулять, хорошо кушать, высыпаться, копить силы. Для чего? Мать не сказала. Я настаивала, пользуясь тем, что после Посвящения она посматривает на меня со смесью уважения, гордости и страха во взгляде, но продавить барьер между нами, детьми, и родительницей не удалось, как и прежде.
К чему она меня готовит? Неизвестно. В любом случае, мое согласие никому не требуется. Я словно инструмент, а не человек. Интересно, а что потом, когда будет выполнено то, для чего Атапи, по мнению матери, рождена? Снова стану обычной рабочей лошадкой, что вкалывает от рассвета до заката? А если не смогу сделать то, на что она и Сестры рассчитывают? Что тогда?
Дом опустел. Я, полная невеселых дум, встала. Проделала все утренние процедуры, шлепнула себе в тарелку каши и села за стол, ковыряясь в ней. Теперь нет необходимости плотно заправляться с утра, дел-то никаких не предвидится. Буду сидеть дома, разжирею, а Рафаэль толстых не любит. Он всегда говорит, что я тростиночка, стройненькая куколка, округлая только там, где надо.
Еще ему нравятся мои каштановые волосы, всегда их распускаю по плечам, когда сидим на лестнице перед домом вечерами. И глаза Рафаэль тоже называет красивыми, но они маленькие и темно-карие, чего уж в них хорошего. Но если я ему нравлюсь частями, значит, и вся в совокупности тоже.
Я нравлюсь Рафаэлю! Эта мысль заставила меня улыбнуться. В желудке все сладко сжалось. Скоро они уже должны вернуться с шахты. На несколько дней останутся дома. Осознание того, что Рафаэль все время будет рядом, заставила встать. Я глянула в окно – небо хмурилось. Надо снять белье. Кьяра его вчера на ночь глядя стирала, из последних сил, мне было очень стыдно, что ей, и так за день вымотанной, приходится простыни да наволочки в ванне вручную ворочать – наша машинка недавно сдохла, за новой чтобы съездить, надо сначала денег подкопить и целый день на это потратить – до большого города очень далеко.
Я вышла из дома, уже накрапывало. Поспешила к бельевым веревкам на задний двор. Ветер трепал белые полотнища, того и гляди унесет, оставит нас без смены постельного белья. Руки начали выполнять привычную работу, снимая прищепки и прицепляя их взамен к краю кофты. На ветродуе решила не рисковать, не складывать простыни, просто уложила их, как смогла, на плечо.
- Привет, красавица! – Агор выскочил из-за пододеяльника, как черт из табакерки.
- Не мешай, - огрызнулась я. – Не видишь, дождь начинается?
- Разве кааре страшен дождь? – он ухмыльнулся.
Мои руки замерли на очередной прищепке. Откуда этот гад вообще знает о каарах?! В нашем городке никто из чужих не в курсе! Даже Рафаэль ничего не знает! Как так вышло, что Агор вошел в узкий круг посвященных?
- Не ожидала? – он довольно кивнул.- Все равно! – нарочито безразлично фыркнула я и начала снимать простыню с веревки.
- Какая неприступная, ничем не удивишь! – парень вдруг резко схватил край полотнища и замотал в него, как мумию.
- Пусти! – заорала я, но выбраться из кокона не смогла.
- Все, теперь ты полностью в моей власти! – Агор стиснул меня своими ручищами.
- Да пошел ты! Отпусти!
- Попроси вежливо, крошка.
- Отпусти, урод!
- Не старайся, я знаю, что красавчик!
- Отпусти, а то матери все расскажу!
- И шуток не понимает, - он вздохнул, но дернул за край простыни, и кокон размотался.
- Придурок! – я быстро стянула последний пододеяльник и под хлынувшим ливнем побежала в дом.
До вечера я и носа не высовывала на улицу. А потом, как вознаграждение за последние ужасные дни, на улице раздалось надсадное покашливание моторчика того старого грузовичка, на котором ездят наши шахтеры. Только он тарахтит так, будто вот-вот издохнет. Наши вернулись с шахты! Я вскочила с дивана, на котором скучала несколько часов и с замиранием сердца прислушалась. Да! Это Рафаэль! Сердце застучало в
