полог и, с улыбкой на лице и блестящими глазами, вошел Чёрный Вапити, за которым шла его мама, нагруженная шкурами и одеялами.
– Меня прислал отец, – сказал он, – пожить с вами, если вы не против, пока не вернется твой отец.
– Прекрасно! Я рад, что ты пришёл, – ответил я.
Мама тоже обрадовалась, и вместе с мамой Чёрного Вапити они быстро соорудили для него хорошую лежанку напротив моей. Он сел на нее, и волк, войдя, подошел к нему, обнюхал его колени, вильнул хвостом и лизнул его руку. Никогда прежде это животное не показывало дружелюбие к кому-то, кроме меня. Меня это удивило и обрадовало; это говорило о том, что он признал Чёрного Вапити моим близким другом. Он всегда понимал мой язык, и я знаками сказал Чёрному Вапити, что он тоже должен его учить, чтобы иметь возможность дать волку команду, когда мы охотимся, или в других случаях. Я сказал животному: «Махкуй, паксипат![23]» – и он подошел ко мне. Чёрный Вапити повторил эти слова, и волк пересек вигвам и подошел к нему, шевеля ушами и виляя хвостом, с гордостью оглядываясь на меня. Так и вышло, что, изучая команды для волка, мой друг скоро захотел говорить на языке черноногих, поэтому я, говоря что-то знаками, повторял все словами. Он быстро учился; скоро он стал говорить на нашем языке так, словно сам был черноногим.
Каждый день мы с Чёрным Вапити выезжали вместе с моей мамой и женами Пыльного Бизона, чтобы охранять их, пока они наполняют корзины разными ягодами. Они, как и все остальные женщины в лагере, были жадны до ягод – очень жадны; все пространство между вигвамами было занято ягодами, которые сушились на расстеленных бизоньих шкурах, которых становилось больше и больше, вплоть до того, что днем по лагерю стало трудно пройти; на ночь шкуры сворачивались и складывались рядом с вигвамами. Настал наконец день, когда Пыльный Бизон велел своим женам прекратить сбор ягод. Моя мама тоже насушила больше, чем мы могли съесть за зиму. Так что теперь мы с Чёрным Вапити были совершенно свободны и могли на целый день уезжать, куда захотим, если только у моей мамы и семьи Чёрного Вапити было в достатке мяса. Едоков было много: не только сам Пыльный Бизон со своими женами и девятью детьми, жившими в двух вигвамах, но и вигвам отца и матери Пыльного Бизона и еще нескольких его старых родичей. Первое время такое количество едоков прокормить было нетрудно: в долинах обеих рек было множество оленей и вапити, на окружающих равнинах паслись стада бизонов и антилоп. Но каждый день сотни охотников добывали множество животных, а оставшиеся уходили все дальше от лагеря, и настал день, когда до ближайшего стада был день пути, и у нас больше не было времени на игры с друзьями.
Не сказав никому, кроме матерей, о том, что мы решили обогнать остальных охотников, мы вечером рано легли спать, и, проснувшись задолго до восхода, оседлали самых быстрых охотничьих лошадей и двух вьючных, вместе с волком отправились на поиски далеких бизоньих стад. Когда настал рассвет, мы уже далеко поднялись по долине реки Шиповника по тропе, протоптанной многочисленными охотниками из нашего лагеря; она была наполнена пылью, которая поднималась под копытами наших лошадей облачками, похожими на змеек, из-за которых волк постоянно чихал, пока, поумнев, он не выбежал вперед и побежал перед нами. Мы собирались подниматься по долине, пока не увидим стадо, но вскоре после рассвета Чёрный Вапити остановил лошадь и знаками сказал мне:
– Ты сам видишь, как глубоко протоптана эта тропа; по ней прошло множество охотников в поисках бизонов. Давай сойдем с нее, пойдем на восток, где никто не ходил, и, быть может, там мы скорее найдем стадо.
– Мудрая мысль. Пошли на восток, – ответил я и, ведя в поводу вьючных лошадей, свернул вслед за ним на восток. Волк, глядя на нас, развернулся и пошел за мной.
Выйдя из долины, мы продолжили путь по равнине, изрезанной оврагами и покрытой небольшими холмами. Насколько мы могли видеть, равнина была совершенно безжизненной – мы заметили только несколько волков и койотов в редких зарослях полыни. Мы шли дальше и дальше, и, когда солнце еще не было прямо над нашими головами, мы обнаружили стоящую добычу – несколько антилоп отдыхали на склоне увала, довольно далеко от нас. Я хотел знаками сказать Чёрному Вапити, что постараюсь подобраться к ним и убить одну из ружья – в то время мы уже голодали – как вдруг они вскочили со своей лежки и побежали. Мы поднялись на вершину увала, с которого они убежали, и оттуда нам открылся прекрасный вид на окружающую местность. Ни одного бизона в поле зрения не было, даже одинокого старого быка. Я предложил развернуться и пойти на юг, к истокам реки Шиповника, где должны быть стада животных, но мой друг знаками сказал, что туда постоянно отправляются наши охотники, которые разогнали их, поэтому лучше попытать счастья, двигаясь дальше на восток, к реке Языка, где племя Ворон не охотилось много лун; там бизонов должно быть много, и наверняка можно было найти оленей и вапити.
Так что мы направились на восток – я был в несколько подавленном настроении, предчувствуя неприятности. День стал очень жарким; мы страдали от жажды, морды наших лошадей покрылись пеной. Наконец, когда солнце уже склонялось к западу, мы приблизились к высокому хребту, с которого, как сказал мне мой друг, можно было увидеть овраги, по которым ручьи текли в Пороховую реку, и перед ночевкой мы могли напиться. Тут мы прибавили ходу. Мы поднялись на хребет, и тут мой друг хриплым голосом запел охотничью песню Ворон, увидев прекрасное зрелище – насколько хватало глаза, перед нами вблизи и вдали по обеим берегам текущей на восток реки и в ее узкой долине было множество стад бизонов и антилоп. Мы спустились назад, чтобы животные нас не заметили, и посоветовались. Наши лошади слишком устали и страдали от жажды, чтобы охотиться, к тому же приближалась ночь. Я был за то, чтобы спуститься к ручью, переночевать там и рано утром устроить охоту. Но нам нужно было мясо: без еды у нас не было бы сил для завтрашней охоты. Мы пошли на юг, к длинному оврагу, спускавшемуся к ручью, и там, спешившись и взяв лук со стрелами, Чёрный Вапити пошёл вперед, чтобы встретить и убить оленя или вапити. Наши лошади очень хотели
