— развелась… Но узнали они об этом гораздо позже, потому что возвращаться Юлька не пожелала. Окончила какие–то курсы, работала то ли маникюршей, то ли парикмахершей… «Позор нашему дому», — содрогалась мама, мечтавшая о высшем образовании для дочерей.
И Анну ей удалось все–таки «додавить». Анна окончила университет, тоже вышла замуж — и тоже ненадолго, просто хотелось прилепиться к кому–то в чужом холодном городе. Если бы все первые годы жизни одной, без родных ей пришлось бы охарактеризовать короткими фразами, Анне непременно вспомнился бы трамвай. Зимний вечер, уже близко к ночи, Анна возвращается из библиотеки в промерзшем трамвае. Едет мимо многоэтажек, в окнах горит свет. Там тепло, там в каждой квартире собрались близкие люди. А запах жареной картошки можно учуять, наверное, даже на лестничной клетке.
Анна возвращалась в общежитие, где дым коромыслом, где до двух часов ночи никто не соберется спать, а в холодильнике, который они с девчонками взяли напрокат — мышь повесилась.
Итогом этой мучительной жажды по собственному дому и стало непродолжительное замужество. «Была без радости любовь, разлука будет без печали», — эти строки когда–то напевала бабушка Анны. Вполне подходило.
Теперь крыша над головой у Анны была, а близких людей не осталось. Бывший муж давно уже жил с новой семьей — женой и детьми. Юльки и мамы не стало в один год — именно в таком порядке. Смерть дочери мама просто не пережила. Может быть, потому что наказания за эту смерть никто так и не понес.
— Ты же юрист, — цеплялась мама за Анну, — Ты должна найти того, кто это сделал… Во имя сестры…чтобы она там успокоилась…
Анне при этих словах вспоминалось лицо Юльки — оно и так было удивительно спокойным. Сестру нашли ранним утром, в парке на скамейке. Никаких следов борьбы. Никакого насилия. Ни малейших признаков. Одежда в полном порядке. Плащ, легкая косыночка на шее завязана даже кокетливо, волосы если и растрепал кто–то — то это был ветер.
— Мама, у нее просто остановилось сердце…
— Ей не было еще и тридцати. Она никогда на сердце не жаловалась. Ни стресса, ни серьезных переживаний. Ни даже долгов… ей никто не угрожал…
Анна убеждала мать, если не примириться, то как–то скрепиться и пережить потерю. Даже решилась на жестокие слова:
— Мама, вспомни, сколько тебе лет. Не так уж долго вам с Юлькой осталось быть в разлуке. Скоро встретитесь.
Но они встретились гораздо раньше, чем можно было предположить. Мама так и не оправилась после пережитого. «Скорая» приезжала к ней по несколько раз в неделю, и в последний раз молодая фельдшерица так и не смогла ей помочь.
Анна осталась единственной наследницей. Она занималась практическими делами, топила себя в них, чтобы не оправдать ненароком примету: «Двое похорон — одни за другими, третьих не миновать».
Не думать. Ни о чем не думать. Анна продала материнскую квартиру, зная, что не будет жалеть о «родовом гнезде» — она бы все равно не нашла в себе сил в него вернуться. Все, что ей удалось отложить, всё, полученное после развода, и это треклятое, нежеланное наследство, Анна вложила в студию «под самым небом». Ее саму удивляло то, что все семейные фотографии хранились у нее далеко — в альбомах, в шкафах — ни одну Анна не могла видеть на стене. Родные лица, а людей уже нет — осознавать это было каждый раз как ожог.
Своя квартира — окна от пола до потолка, выше — только небо. Анна чувствовала себя рыбой в аквариуме у Бога. Богу было легко увидеть ее. И Он за ней, может быть, присматривал.
Глава 2
Анна не только не была способной к своей работе, не только не горела интересом к ней или хотя бы желанием построить какую–то карьеру — молодой женщине доставляло немало усилий просто «держаться на плаву». Криминалист всегда обретается рядом с чужим горем, с чужой трагедией, и Анне нужно было делать всё, что велела профессия, и еще чужим горем — дышать.
Поэтому в отпуск она непременно уезжала — перевести дыхание. А, осиротев, стала ездит в те места, с которыми ее не связывали никакие воспоминания.
…В тот раз Анна выбрала Калининград. Остановилась в маленькой, почти семейной гостинице, и вела совершенно не туристическую жизнь. Не ездила на экскурсии, не ходила по городу, отыскивая достопримечательности, в телефоне у нее не появлялось новых фотографий…
Анна подолгу сидела где–нибудь на набережной, в парке или в кафе. Часами сидела. Вдыхала морской воздух, говорила себе, что восстанавливает силы. Хотя силы не приходили, и это немного пугало. Анна мысленно обзывала себя «старой бабкой». Нужно было собраться, скрепиться, чтобы после отпуска проработать еще год. Или, что, пожалуй, было бы правильнее, совсем уйти со службы — куда угодно, хоть пирожками торговать. Но и на этот шаг — решиться, круто изменить жизнь — недоставало энергии.
…А потом Анна возвращалась к себе в гостиницу, и увидела мужчину, пожилого, весьма скромно одетого, который сидел на лавочке и, судя по табличке, приткнувшейся рядом на той же скамье — отдавал собаку в добрые руки.
Собака была никакая — невзрачная дворняжка, из тех, на ком не задержится взгляд.
Анне вспомнился случай из детства, прежде она его не вспоминала, а тут вдруг — вспыхнуло.
Мама решила взять им с Юлькой собаку. Отец тогда только что ушел из семьи, они с Юлькой были еще маленькие. Мама хотела, чтобы кто–то их охранял. Ее знакомая отдавала немецкую овчарку, выла в трубку хриплым басом:
— Маша, возьми–и–и— … . Сын уезжает учиться, а я с таким псом — куда–а–а? Я его тогда отведу усыпи–и–ить…
Мама услышала и взметнулась. От ярости, что жизнь собаки зависит от отъезда парня, что можно поступить с живой душой вот так…
— Привози! — велела она.
Аня с Юлькой радостно захлопотали, готовя новому другу место, запасаясь едой, и всем, необходимым собаке…
Но эта тетка, Люба, никого не привезла. Тишина и ожидание висели в воздухе. День, два, три… На четвертый мама позвонила.
— Люба? Ты что, — понизив голос — Ты ее все–таки убила?
— Нет, я передумала, — призналась Люба, — Мне сын запретил отдавать. Но я знаю, тебе для девчонок надо… У меня полно знакомых волонтеров с собаками…
И стала слать на мамин телефон фотографии, одну за другой. И мама взъярилась еще больше. Бросила дочерям:
— На
