сказать, на собственной шкуре с теорией покойного Захер-Мазоха… а затем, в последние месяцы, я нюхал кокаин в обществе одной известной писательницы, истребляющей его по две столовые ложки в неделю и поручившей меня заботам одной маленькой аннамитки, недавно привезенной из Сайгона… Вы видите, таким образом, что моя жизнь протекала вполне нормально и была совершенно лишена чрезмерного распутства. Но теперь, имея диплом, я думаю наконец испытать удовольствия более пикантные и рассчитываю на вас, мой дорогой Проспер, в пополнении моего образования.
Проспер, смущенный, посмотрел на молодого ученого. Очевидно было, что он не шутит, и что этот разнуздавшийся схоластик имеет намерение идти еще дальше по пути разврата.
– Мы попробуем, мсье Серж, и, если вы этого хотите, мы прежде всего отправимся к одной моей приятельнице, очень опытной в этой области. Она живет на улице Шапталь. Ее Зовут Манон де Сент-Эстеф. Она поставляет пикантные развлечения самым утонченным скотам Третьей Республики [Современная Франция].
В течение пяти дней Серж и Проспер вышивали все новые и новые узоры на канве сладострастия. Мадам Манон де Сент-Эстеф, получив от молодого ученого солидное вознаграждение, предоставила в его распоряжение все ресурсы своего воображения. Между двумя ночами, которые ни одно перо не в состоянии описать, Серж заявил:
– Эта Манон очень интересный тип. Если бы вместо того, чтобы сидеть за столом Пифагора и питаться спартанской похлебкой Шопенгауэровского пессимизма, я научился владеть резцом или кистью, я с удовольствием сделал бы портрет этой девки в пеньюаре в мелких цветочках, с ее странными глазами, отражающими всю мерзость разврата.
– Совершенно верно, ответил Проспер, Манон де Сент-Эстеф самый лучший пример нашей печальной эпохи. Я встречал ее в течение пятнадцати лет в «Розовом Фламинго», когда она только еще начинала свою порочную жизнь. Ее зовут на самом деле Мари Неришон, а стала она Манон де Сент-Эстеф благодаря одному молодому канадцу, поэту и хвастунишке, пьянствовавшему с ней, колотившему ее беспощадно и проводившему с ней ночи в наших отдельных кабинетах. Она стала содержанкой одного миллионера, невероятно уродливого, который фотографировал ее, без покровов во всех позах богинь из Ватиканского музея и рассылал ее портреты аристократам, включенным в Готский альманах [Сборник генеалогий всех аристократических родов Европы]. Это был своеобразный способ выделиться, щекотавший потрепанные нервы этого коринфянина, разбогатевшего на торговле коринкой.
– Мадам Манон де Сент Эстеф мне нравится, – возразил ненасытный философ. – У нее небольшой, прямой носик, низкий лоб ведьм, высасывающих душу из обескровленных трупов. Кроме того, у нее жестокие глаза аквамаринового цвета, напоминающие, под своими прямыми ресницами, стеклянные глаза маски… Скажите мне, мсье Проспер, не убила-ли она случайно кого-нибудь?
– Честное слово, вы затронули тайну ее интимной жизни, более мутную, чем донышко бутылки. Рассказывают, что она отравила на Капри одного итальянского тенора, ее друга. Но оставим благодетельным сомнением. Преступление окружает ореолом прошлое подобной женщины. Так же, как удачная острота подтверждает талант умного человека.
Прокутив свои пять тысяч франков, Серж покинул Проспера в таком же виде, как и нашел его, и, все такой же неугомонный и фатоватый, удалился на некоторое время в Пуату, чтобы отдаться там воспоминаниям о только что пережитых грязных приключениях.
В этот вечер в час обеда, Проспер, усталый и печальный, позвонил у дверей Шарлотты.
– Это ты! – сказала она. – Но я думала, что ты исчез… Меня интересовало только, вернешься ли ты за своим чемоданом.
Проспер рассказал ей о своих приключениях.
По мере того как он говорил, брови Шарлотты нахмуривались. Выслушав его, она не могла удержаться от упрека:
– Ты не серьезный человек… Я стараюсь помочь тебе и сделать для тебя, что только могу, а ты еще больше погружаешься в болото разврата… Это позор… да, еще в твои годы…
– Не сердись на меня, Шарлотта, это не моя вина… Наоборот – твоя.
– Нет! Это слишком!
– Да. Ведь это с тобой я в первый раз изменил памяти Луизы. Ты мне дала ключ к Эльдорадо, о котором я и не подозревал.
– Ну, так что?
– А то, что ты немного ответственна за мою теперешнюю жизнь.
– Что за скотина! Да если бы не со мной, ты все равно развратничал бы с какой-нибудь другой.
– Без сомнения. И тогда эта другая несла бы такую же ответственность. Но поскольку это – ты; ты не можешь оставаться безразличной к моему будущему.
– Что же, ты хочешь теперь шантажировать меня?
– Не сердись Шарлотта… Разве я похож на шантажиста или мерзавца… Только не гони меня и приюти меня еще немного, до того времени, пока я снова приду в себя… Да, это так, Шарлотта, это вполне возможно… Послушай, я мог бы устроиться в этой каморке, на диване и оказывать тебе маленькие услуги в благодарность за твою доброту ко мне… Я буду открывать дверь, вводить твоих друзей. Они будут думать, что я твой лакей, а от этого возрастет твой престиж. Скажи, моя маленькая Шарлотта, ты согласна?.. Я не буду занимать много места… Я буду помогать твоей кухарке… исполнять поручения, давать тебе советы… Только не гони меня.
– Почему ты не ищешь места метрдотеля?
– Я попытаюсь… немного позже… Теперь я не смог бы так работать, как раньше… Я уверяю тебя. Это не мое нежелание…
И так как Шарлотта колебалась, он умолял ее:
– Итак, ты согласна?.. Я могу оставить свой чемодан?
Ей снова стало жалко его. Ее гнев прошел, снова ее растрогало моральное убожество этого бедного человека. Она посмотрела на него так, как смотрят на очень старую собаку, вернувшуюся в свою будку, с опущенным хвостом и потухшим взором и сказала:
– Хорошо. Устраивайся пока здесь.
Он устроился, счастливый и успокоенный.
Однажды вечером, Шарлотта и Жоржетта встретились в мюзик-холле. Они сидели в соседних ложах. В антракте, в то время когда их любовники ушли в буфет, они разговорились и Жоржетта случайно назвала имя Проспера. Шарлотта рассказала своей приятельнице о том, что пожалела этого старого беспутника и приютила его у себя до тех пор, пока он не сможет опять работать.
– Проспер живет у тебя! – сказала удивленно Жоржетта.
– То есть, он устроился у меня в чуланчике, где спит на диване… Он помогает Анне вести хозяйство… Он даже настаивает на том, чтобы убирать мою постель. Да, это его мания… А также считает мое белье и наводит порядок в моем шкафу… Это для него высшее счастье… Впрочем, он не занимает много места. Когда он возвращается вечером домой и у меня кто нибудь есть, он остается за дверью, как хорошо выдрессированная собака и, удостоверившись,
