Должен! А вот тебе на завод идти нельзя. Этот шпик, Казаченко, давно на тебя зуб имеет. Ты с ним что — и раньше встречался?
Артем рассказал, как шпик за чтение листовки потащил его в участок.
— Как же теперь, Иван Васильевич?
Щербатов долго ходил по комнате, поглаживая усы, потом остановился возле Артемки и, неожиданно ласково проведя ладонью по его мягким, светлым волосам, тихо сказал:
— Придется, брат, опять в солдаты. В армии тоже свои люди нужны. Мы это устроим.
Артем почувствовал, что вот-вот расплачется, и не от скупой ласки, а от слов Щербатова, которые его взволновали. «Свой, я — свой! — радостно думал Артем. — Хоть и глупость допустил, а все равно свой».
Снова вместе
В казарме было пусто, полк ушел на охтинские пустыри, и только дневальный шаркал шваброй по цементному полу. Солдат стоял спиной к нему, но Артем узнал его. Как не узнать оттопыренные красные уши, огненно-рыжую щетину волос — будто человека обрили и намазали голову охрой. У Артема перехватило дыхание.
— Сенька? — едва произнес он.
Солдат быстро повернулся и удивленно посмотрел на Артема большими серыми глазами. Сенька не сразу поверил, что перед ним его старый дружок из Вологды. Он по-детски заулыбался и, осторожно прислонив к койке швабру, начал вытирать руки о гимнастерку, потом схватил друга в объятия и, похлопывая его по спине, приговаривал:
— Эх ты, вот так ты!.. Ну и ну!..
Артем, ударив приятеля по плечу, так же замысловато выразил свое восхищение:
— Вот это да! Сенька! Черт!..
Как странно сходятся иногда человеческие дороги! Разве мог Артем предполагать, что здесь, в Петрограде, в казармах запасного полка, куда его направили «для прохождения службы», он встретит потерявшегося друга?
Первым пришел в себя Сенька.
— Куда ты девался? Почему на фронт не поехал? — спросил он товарища с таким видом, словно история с неудавшейся совместной поездкой произошла не два года назад, а вчера.
Артем рассказал, почему не сумел уехать с воинским эшелоном, как попал в полк, а потом уехал в Питер.
— Ну, а ты как? — он с нескрываемым любопытством вглядывался в исхудалое бледное лицо своего дружка. Оно сильно изменилось за это время — повзрослело, стало строже, под глазами, сохранившими прежнюю живость, легли тени, говорившие о перенесенных страданиях. Да, это уже не тот паренек, который завидовал подвигам Кузьмы Крючкова!
Сенька хмыкнул.
— А всё так же... На фронте побывал, против австрийцев...
— И разведчиком был?
— Был.
— И немцев убивал?
Сенька бросил косой, пренебрежительный взгляд на товарища.
— А ты что думал — на фронте зайцев стреляют?
Артем смутился.
— Смотри! — Сенька быстро и ловко расстегнул ремень и, повернувшись боком, вздернул вверх гимнастерку вместе с рубахой. На груди виднелся большой красный шрам. Так же быстро и ловко молодой солдат привел одежду в порядок.
— Видел? Это осколком царапнуло, — без особого бахвальства проговорил Сенька сквозь зубы. — Вот и провалялся в госпитале три месяца, а потом сюда направили. Здесь много таких, как я, — после ранения... Ну, а ты как сюда попал?
Пришлось Артемке поведать, как к нему привязался управляющий завода. Здесь, в полку, он уже побывал у писаря, который направил его во вторую роту.
— Во вторую? — Сенька тоненько свистнул. — Не повезло тебе, Артемка. Командир этой роты прапорщик Кошкарев — зверь. Солдатам жизни от него нету. Плюгавый такой, маленький, а всем поперек горла стоит... Ну да теперь делу не поможешь.
Сеня подумал, внимательно оглядел Артемкину сильно поношенную шинель, с которой тот не расставался с вологодских времен, и сказал:
— Вот что, друг... Кошкарев с ротой сейчас на занятиях. Иди-ка ты скорее на склад и обмундируйся. И волосы подстриги. К командиру явишься чистеньким. Ну, иди!
Артем, попрощавшись с товарищем, пошел к выходу. Он пересекал просторный, полутемный вестибюль казармы, когда входная дверь вдруг широко распахнулась и в помещение влетел офицерик. Следом за ним, грохоча сапогами, переговариваясь и толкаясь, шумно стали проходить в двери солдаты, вернувшиеся с занятий. Офицер встал в стороне, пропуская мимо себя людей, бросая то на одного, то на другого из своих подчиненных хмурые взгляды.
— Тише, тише, вы! — раздался его высокий и резкий голос. — Не греметь сапогами!.. Жеребцы!
Прапорщик был маленького роста, худощавый, с желтым, желчным лицом. Он походил на гимназиста-старшеклассника. Видимо, зная, какое впечатление производит на окружающих его неказистый внешний вид, офицер для солидности отрастил небольшие усики. Тулья его слегка сдвинутой набок фуражки была залихватски примята.
«Верно, это и есть Кошкарев...» — подумал Артемка и стал приглядываться к офицеру.
Прапорщик пристально следил за проходившим строем и то и дело покрикивал на солдат:
— Не стучать прикладом об пол! Не отставать! Вы в строю, а не дома на печке! Не разговаривать!
— Клепиков, почему болтается погон? После подойдешь ко мне!.. Распустились!
Когда рота прошла, офицер оглядел вестибюль, словно желая удостовериться, что все его люди действительно ушли в глубь казармы. Заметив стоявшего поодаль Артема, он крикнул своим резким голосом:
— Ты кто такой? Что здесь делаешь?
Артем четким шагом подошел поближе к офицеру, отдал честь и отчеканил:
— Новобранец Клевцов! Прибыл сегодня в полк и направлен во вторую роту.
Прапорщик холодным взглядом ощупал длинную худую фигурку молодого солдата.
— Это ко мне. Опять прислали мне желторотого. Но смотри: у меня не побалуешься, в солдатики не поиграешь!
* * *
Порядки в полку мало чем отличались от тех, с которыми Артемка познакомился еще в Вологде. Те же строевые занятия во дворе казармы под командой унтеров: бесконечные повороты налево и направо, на месте и на ходу, сдваивание рядов, равнения «на грудь четвертого человека»... Та же зубрежка уставов, те же наряды в очередь и вне очереди, а иной раз, для разнообразия, участие в гарнизонном карауле. Иногда подразделения полка отправлялись на стрельбище в район охтинских пустырей, где стреляли из боевых винтовок.
Все это было знакомо, и порой казалось, что повторяется прежняя жизнь и ничего за это время не изменилось. Но Артемка хорошо понимал, насколько обманчиво это чувство. Шли дни, недели, и с каждым днем жизнь становилась беспокойнее, тревожнее. Вести о поражениях и потерях на фронте, о надвигающемся голоде, о волнениях и забастовках в Питере и других городах все сильнее будоражили солдат. Вечером после занятий они собирались кучками и горячо
